Страница 47 из 49
Это было что-то вроде истерики, он не мог остановиться минут пять. Смотрел, как Барби заталкивают в машину, видел прущих на него охранников, расслышал осадивший их крик «Не трогать!». Потом из машины вылетело что-то и упало в снег, а внедорожник, взревев двигателем, выехал на разделительную, развернулся и с кряканьем и синими всполохами спецсигнала умотал в сторону Москвы. Это было еще смешнее, голова стала пустой, тело легким, словно он порядочно выпил и надо бы еще накатить, да все закончилось, и купить негде… Из сумерек навстречу вылетела фура, обдала его фонтаном грязи из-под колес. Денис вытер лицо, почувствовал, как саднят раны, и успокоился. Шагнул к краю обочины, чтобы перейти дорогу, споткнулся, посмотрел себе под ноги. Подобрал грязную, но все еще хорошую, прочную сумку из дорогой ткани, повесил на плечо и зашагал вдоль обочины по направлению к городу.
В лицо летел снег, глаза слепил свет фар мчавшихся навстречу машин. Денис отворачивался, закрывал лицо ладонью и брел дальше. Хорошо, что надо двигаться, что надо идти – не стоять, не сидеть, не лежать, иначе мысли сожрали бы его разум. Отрава горечи, боли и собственного бессилия, невозможность исправить хоть что-то, даже попросить прощения, плескалась в каждой клеточке тела, жгла, как кислотой, не давала остановиться и подумать. И слава богу, что надо двигаться, смотреть по сторонам и соображать, как сделать следующий шаг, чтобы не попасть под колеса грузовика или прущего по обочине кроссовера. Давно уже сумерки сменились ночью, в лицо дул ледяной ветер, и холод, и мороз, и даже слякоть под ногами пришлись кстати. Зубы стучали, тонкая промокшая одежда не держала тепло, и Денису казалось, что в нем остыла даже кровь. Не грела, но исправно струилась по ледяным тонким венам, стучала в висках, отдавала соленым привкусом во рту.
До поворота к деревне он добрался за полночь, прошел мимо расколотого соснового ствола, качаясь, как пьяный. Сил хватило только до перекрестка, и дальше он почти полз, еле переставляя ноги, несколько раз терял сумку и несколько раз возвращался за ней, падал на колени и шарил руками в темноте по грязи и снегу. Поднимался и топал дальше, хоть и велик был соблазн прилечь на минуточку на заснеженной траве обочины, свернуться в клубок и закрыть глаза. Постоял на обрыве, всмотрелся в снежную муть и разглядел в ней крохотные желтые точки – похожие на волчьи зрачки огоньки в окнах домов. Скатился по песку вниз, грохнулся коленом о камень и увидел пред собой знакомый забор. Перебросил сумку, сам перебрался со второй попытки и растянулся на покрытых снегом заросших бороздах «газона». Почуял запах гари и поднял голову, осмотрелся в темноте. Нет, отцовский дом на месте, и запах уже не резкий, это выветриваются остатки пожара. Зато за забором справа пусто, нет ни крыши «дачки», ни верхушек старых деревьев. Да и черт бы с «дачкой», не до нее. Стукнула дверь дома, появилось на миг и пропало ярко-желтое теплое пятно света, человек остановился на крыльце, что-то негромко лязгнуло.
– Кто там? – услышал Денис родной голос, поднялся кое-как на ноги, подхватил сумку за ремень и потащился к дому.
– Стой, у меня ружье! – предупредили с крыльца, раздался сухой четкий щелчок.
Денис ухмыльнулся, скривился от боли, закашлялся и выдал, когда голос вернулся к нему:
– Стреляй, батя, стреляй. Этот «зауэр» старше тебя, двустволке лет, сколько нам обоим вместе взятым. Ты ее от меня на чердаке прятал, когда я пацаном был, – и вцепился обеими руками в столбики перил крыльца.
Все, добрался, дальше – куда кривая вывезет. И лучше бы отец его пристрелил, да только патроны к этой шарманке еще в прошлом веке выпускать перестали.
На крыльцо со стуком грянулось что-то тяжелое, загремело металлом, Денис сел на траву под крыльцом, прислонился затылком к мокрым доскам. Человек торопливо спустился со ступенек, остановился напротив и наклонился к лицу гостя.
– Денис? – отец не верил своим глазам, схватил сына за плечи, повернул лицо к свету. – Живой, вернулся, – он словно убеждал сам себя и едва не плакал от радости.
– Живой, – подтвердил Денис, – пока живой. Войти можно? Я ненадолго, завтра уйду…
– Быстро, – сильные пальцы схватили его за ткань толстовки, заставили подняться на ноги, – бегом в дом. И рот закрой, помолчи, пока тебя не спросили.
Бегом не получилось, Денис споткнулся на крыльце и на карачках вполз в тесную прихожку, бросил грязную сумку на пол и кое-как поднялся на ноги. Отец закрыл дверь на все замки и повернулся к Денису.
– Живой, – повторил он еще раз, – живой, слава тебе. И я дожил, дождался, – и обнял сына так, что у того ребра заныли.
– Нормально все, – бормотал Денис, – цел, жив. У тебя как… – и осекся.
Вопрос идиотский, тупее не придумать. Но отец словно и не расслышал, обхватил Дениса ладонями за виски и всмотрелся в его лицо.
– Отмойся, и побыстрее, – он толкнул сына к двери в конце короткого коридора, а сам затопал в кухню включать бойлер.
«Слушаюсь». – Денис на ходу стянул с себя грязные тряпки, бросил все на пол и, голый, поплелся в крохотную ванную. Извел весь кипяток, потом долго рассматривал себя в зеркало. С таким лицом в город лучше не соваться, у первого же встречного полицая будет к нему масса вопросов. Придется отсидеться пока здесь, неделю, не меньше. Ничего, время зимнее, чужих поблизости нет, только свои…
– Выходи! – Дверь ванной открылась, Денис поймал ворох брошенной ему чистой одежды.
Натянул старые свои и отцовские тряпки и выполз в коридор, потащился в кухню. Отец ждал его у окна, молча показал на табуретку. Пахнет лекарствами, вся нехилая аптечка разложена на кухонном столе.
– Голову подними. – Денис выполнил приказ и закрыл глаза.
От антисептика защипало порезы, Денис скривился, но отец бесцеремонно взял его за подбородок и повернул голову к свету. Осмотрел еще раз, проворчал что-то негромко и повторил обработку, заклеил полоской пластыря разбитую бровь.
– Не надо, – попробовал вырваться Денис, – не надо, хватит.
Но его держали крепко, отец заставил Дениса снять футболку и встать под тусклой лампочкой. Осмотр длился минут десять, пока не закипел чайник. Аптечка со стола исчезла, вместо нее появилась кастрюля с супом и хлеб.
– Ешь. – Повторять дважды не пришлось.
Отец насыпал в чайник заварку и отошел к окну. На этот раз молчали долго, Денис опустошил кастрюлю и принялся за бутерброды с чаем. Отец так и стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник.