ВОЙНА И МИР

Но что меняется в человеческой беде от того, что Христос Сам прошел через нее? Не вся беда должна сразу измениться. Меняется другое: человек перестает требовать от себя того, чего Бог от него не требует. Ему не нужно сначала стать сильным, чтобы встать перед Богом; он может прийти слабым. Вера не всегда возвращает человеку контроль над обстоятельствами. Иногда она дает возможность жить без этого контроля и при этом не потерять Бога. Смирение в таком случае означает не унижение себя и не мысль ”я ничего не значу”, а трезвое знание своей меры: я не Бог, я не вижу всей дороги, не знаю всех причин и не знаю будущего, но мне дан сегодняшний день, даны люди рядом и дано сделать то добро, которое находится в пределах моей силы.

В этом особенно ясно различие между покорностью и доверием. Покорность может быть вынужденной: человек перестает сопротивляться, потому что у него больше нет сил. Доверие иное: в нем человек продолжает обращаться к Богу именно тогда, когда не получает желаемого ответа. Он не делает вид, будто ему все понятно, а отдает Богу себя и свое будущее, признавая, что Бог больше его знания о будущем. Поэтому можно не чувствовать утешения и все равно молиться, не видеть смысла и все равно делать добро, бояться завтрашнего дня и все равно честно проживать сегодняшний.

Молитва возвращает человека в настоящий момент не для того, чтобы заставить его забыть прошлое или перестать думать о будущем, а для того, чтобы он снова увидел меру своей сегодняшней ответственности. Позвонить близкому, поехать к врачу, попросить помощи, защитить того, кто рядом, помолиться, отдохнуть, когда силы кончились, или не сделать того зла, на которое толкает боль, – все это может казаться малым рядом с огромностью войны, но именно из таких поступков складывается человеческая верность. Мы не знаем, чем закончится ночь, но нам дано жить перед Богом сегодня, делать то, что можем, и оставлять Ему то, чего мы сделать не можем.

Гефсимания не учит человека любить страдание и не обещает, что чаша исчезнет. Она учит не лгать перед Богом в страдании. Человеческое ”не хочу” может быть принесено Отцу, а за ним может последовать свободное: ”Да будет воля Твоя”. Христос молится, и после молитвы встает и идет дальше – не потому, что ночь перестала быть страшной, а потому, что путь перед Ним уже открыт.

.

+

31. ХРИСТОС НА КРЕСТЕ

.

”Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?”

Мф. 27:46

.

В Гефсимании человек еще стоит перед чашей: он видит то, что идет ему навстречу, и просит, чтобы чаша миновала его. На Кресте чаша уже стала действительностью. То, чего человек боялся, произошло: он получил известие, похоронил близкого, увидел разрушенный дом, услышал слова, после которых прежней жизни больше нет. И тогда вопрос меняется. Человек спрашивает уже не только: ”Что со мной произошло?”, но и: ”Кем я стану после того, что со мной произошло?”

Человек не выбирает все зло, которое приходит в его жизнь. Он не выбирает войну, смерть близкого, предательство, унижение, болезнь или насилие. Но после случившегося в душе может начаться продолжение того, что произошло снаружи. Сначала человек страдает, потом гневается, затем хочет, чтобы виновный тоже почувствовал боль, и наконец, в нем возникает страшная простота: ”Со мной так поступили – значит, и я имею право”. Так зло перестает быть только тем, что с человеком сделали, и становится тем, чему он позволяет говорить своим голосом.

Поэтому Голгофа не должна оставаться для нас только самым страшным образом человеческого страдания. Если смотреть на Крест только как на историю Невиновного, Которого несправедливо убили, мы увидим правду, но не всю правду. На Кресте совершается не только страдание Невиновного. Сын Божий, ставший истинным Человеком, добровольно принимает смерть и совершает ради человека то, чего человек не может совершить для себя. Христос не оказался на Голгофе случайно и не был просто побежден человеческой жестокостью: люди действительно предали Его, осудили и распяли, и их вина от этого не исчезает, но над происходящим стоит свободная любовь Самого Христа, Который принимает чашу, принятую в Гефсимании, и проходит ее до конца.

Поэтому Крест не является оправданием страдания и не объясняет, почему Бог допускает войну. Он не говорит, что смерть невиновного была хороша, что насилие было необходимо или что человеческое зло перестало быть злом. Крест говорит о другом: Бог не остается внешним наблюдателем человеческой смерти. Во Христе Он входит в нее Сам. Это не уничтожает тайну страдания, но лишает нас представления о Боге как о далеком наблюдателе человеческой боли.

Отсюда начинается один из самых трудных вопросов для человека, пережившего зло: что делать с этой болью? Прежде всего – не лгать о ней. Ее можно принести Богу такой, какая она есть, но нельзя позволить тому, что сделали с человеком, стать тем, что через него будет сделано другому. На Кресте это видно с предельной ясностью: человеческое зло дошло до Христа, но не стало Христом; Его предали, но Он не стал предательством; Его унизили, но Он не стал унижением; Его отвергли, но Он не стал ненавистью. Человеческое зло получило возможность причинить Ему смерть, но не получило права определить, Кем Он является.

Но здесь Крест требует от нас еще более глубокого взгляда. На нем умирает не просто хороший человек, способный показать пример мужества. Умирает Сын Божий, Который стал истинным Человеком и добровольно принимает смерть. Он входит туда, куда человек вошел через грех и откуда сам не мог выйти. Христос остается безгрешным там, где смерть показывает свою власть над человеком, и Своей смертью разрушает ее власть изнутри. Поэтому Крест – не конец жизни Христа и не поражение Бога перед человеческим злом, а начало победы, которую человек сам совершить не может.

Именно поэтому Крест нельзя понимать как требование, чтобы человек полюбил страдание. Бог не получает удовольствия от человеческой боли. Христос не приносит Отцу чужую жизнь как цену, которую тот должен получить. Он Сам отдает Себя в любви: ”Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих”. На Кресте эта любовь становится действием. Сын Божий стал человеком не для того, чтобы немного приблизиться к нашей жизни, а чтобы спасти человека целиком: Он принимает человеческую жизнь, человеческую немощь и человеческую смерть, не принимая греха, и входит в самое глубокое место человеческого падения, чтобы вывести человека к Отцу.

Поэтому и слова Христа: ”Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?” – нельзя понимать как свидетельство разрушения Его единства с Отцом. Отец не перестал быть Отцом, и единство Святой Троицы не было нарушено. Но эти слова показывают, насколько настоящим было человеческое страдание Христа. Он не изображает оставленность и не говорит о ней издалека; Он проходит через нее в Своем человеческом опыте. Поэтому человеку тоже не нужно бояться говорить Богу правду: ”Господи, я не понимаю. Мне больно. Я не знаю, почему Ты допустил это. Где Ты?” Если после этого человек все еще обращается к Богу, значит, молитва не умерла.

Крест открывает человеку и другую свободу. Люди могут лишить его дома, здоровья, свободы, близкого, привычной жизни; могут причинить ему страшную боль, но не получают власти окончательно определить, кем этот человек будет перед Богом. Это не свобода сделать так, чтобы ничего плохого не произошло, и не свобода отменить прошлое. Это свобода не отдать свое сердце тому, что его ранило. Именно поэтому пережитое зло может объяснять человека, но не должно становиться его нравственным оправданием на всю жизнь.

Крест возвращает достоинство и человеку, который потерял силу, здоровье или прежнюю жизнь. Рана, инвалидность, зависимость от других, изменившееся тело могут заставить человека думать, что вместе с физической силой уменьшилась и его ценность. Но достоинство человека не зависит от силы, здоровья, внешности или способности быть полезным. На Кресте тело Христа пригвождено, и Он уже не действует так, как действует человек сильный, но от этого Он не становится меньше и не перестает быть Тем, Кто Он есть. Поэтому человек не теряет своего достоинства вместе с потерянной силой.