Страница 64 из 68
.
– Где всe-таки брать силу? Если не в характере, не в долге, не в благодарности людей и даже не просто в отдыхе?
.
– А вот теперь мы вернулись к тому, с чего надо было начинать. Не брать еe из себя. Слова ”Без Меня не можете делать ничего” часто слышат как упрeк, а в них большое освобождение. Тебе не велено быть источником...
Священник не получает при рукоположении запас силы на сорок лет. Благодать не кладут в сундук. Нельзя однажды встретить Христа в молодости, а потом всю жизнь кормить других воспоминанием об этой встрече. Каждый день снова нужен Бог. Поэтому священнику самому нужна Церковь – не как место службы. Ему нужно Евангелие не только для проповеди, но чтобы Христос говорил с ним; исповедь – потому что он сам грешит; Евхаристия – потому что сам живeт Христом; молитва – не как обязанность сана, а как дыхание человека, который без Бога начинает задыхаться даже посреди церковных дел.
...Самая страшная опасность для священника не в том, что он устал. Страшнее привыкнуть жить возле Христа так, будто Сам Христос ему уже не нужен. Можно каждый день произносить Его имя, прикасаться к святыне, читать Евангелие, говорить людям о вере – и постепенно жить памятью о Боге вместо жизни с Богом.
Поэтому возвращаться надо не только после большого падения. Возвращаться надо каждый день. Иногда это будет радость, иногда покаяние, иногда знакомая строка Евангелия, которая вдруг впервые относится к тебе, иногда исповедь или разговор с братом. А порой не будет ничего, кроме нескольких минут тишины, в которых человек перестаeт быть полезным и снова становится просто нуждающимся в Боге.
.
Позднее Савватий вошeл в пустой храм. На улице ещe было темно. Телефон молчал, никто не ждал совета, не просил помянуть, не благодарил и не сердился. Он остановился недалеко от того места, где недавно видел старушку, которой немного завидовал. Она тогда просто стояла перед иконой и время от времени тихо говорила: ”Господи, помилуй”.
Теперь Савватий понял, чему именно завидовал. Не тому, что у неe меньше забот, а тому, что ей не нужно было ничего объяснять Богу. Он хотел начать привычное правило, но не смог. Постоял немного, перекрестился и сказал:
– Господи, прости меня. Я устал. Я не знаю, что со мной. И без Тебя я ничего не могу.
Он не почувствовал ничего особенного. Усталость не исчезла, прежняя радость не вернулась сразу, ответы на все вопросы не пришли. Но в эту минуту ему уже не нужно было быть хорошим пастырем. Он просто стоял перед Христом – как тот, кого Христос позвал по имени прежде, чем люди начали называть его ”батюшкой”.
.
+
ЧАСТЬ IV
+
30. ХРИСТОС В ГЕФСИМАНИИ
.
”Душа Моя скорбит смертельно;
побудьте здесь и бодрствуйте со Мною”
Мф. 26:38
.
До некоторой границы человек может действовать. Он может помогать, искать, защищать, лечить, звонить, принимать решения, ехать туда, где нужна помощь, держать другого за руку. Он может делать все, что находится в пределах его сил. Но наступает момент, когда сделано все возможное, а происходящее все равно не подчиняется человеку. Тогда беда открывается с другой стороны: человек сталкивается уже не только с тем, что произошло, но и с тем, что он не может этого изменить. Один стоит у больничной палаты и понимает, что больше ничего не может сделать; другой получает известие, которого боялся; третий возвращается туда, где когда-то был его дом; четвертый слышит слова врача, после которых прежняя жизнь уже не возвращается. В такие минуты человек впервые по-настоящему узнает границу собственной власти. До этой границы он обычно знает, что делать, а дальше не знает – и именно здесь бывает страшнее всего.
Поэтому Гефсимания так близка человеческому опыту. Христос говорит: ”Душа Моя скорбит смертельно” и молится: ”Да минует Меня чаша сия”. Он не прячет Свою скорбь и не изображает бесстрашие. В этих словах нет недостатка веры: Сын Божий, ставший истинным Человеком, воспринял человеческую природу во всей ее полноте, кроме греха, и потому человеческий страх страдания и смерти не является в Нем притворством. В Гефсимании скорбит и молится Сам единый Христос. Его человеческая воля не уничтожается Божественной и не противостоит ей как воля другого лица; она свободно и совершенно следует воле Отца. Поэтому христианское мужество не означает отсутствия боли. Оно означает, что боль не становится господином человеческой воли.
Именно поэтому человеку не нужно стыдиться того, что ему страшно. Страх сам по себе не является неверием, так же как слезы не являются духовным падением. Гефсимания открывает не образ человека, который перестал чувствовать, а образ человека, который приносит Богу свою правду. Здесь уже нельзя спрятаться за занятостью, решениями и привычной уверенностью, будто все зависит от нас. Остается человек со своей волей, своим страхом, своим ”не хочу” – и Бог, перед Которым невозможно сделать вид, будто боли нет. Поэтому молитва иногда начинается не с красивых слов, а с простого признания: ”Господи, я не хочу этого”. Но если за ним человек может сказать: ”И все же я не уйду от Тебя”, в этом уже есть движение доверия.
”Да будет воля Твоя” не означает, что человек должен перестать желать добра, перестать защищать жизнь или примириться со злом. Если можно спасти – нужно спасать; если можно защитить – нужно защищать; если можно помочь – нужно помогать; если можно обратиться за помощью – нельзя прикрывать бездействие словами о доверии Богу. Но человек не всесилен, и свобода его не заканчивается там, где заканчивается его власть. Мы привыкли связывать свободу с возможностью выбирать обстоятельства своей жизни, однако война, болезнь, смерть, потеря, разрушение или предательство приходят именно как то, чего человек не выбирал. Тогда привычное представление о свободе рушится, и возникает вопрос: если я ничего не могу изменить, что же осталось от меня самого?
Осталось больше, чем кажется. Человек не отвечает за все, что происходит с ним, но продолжает отвечать за то, что делает со своей душой. Он может не остановить событие, но может не позволить ему превратить себя в жестокого человека; может не вернуть прошлое, но может не передать пережитое зло дальше. Между ”я ничего не могу” и ”я отвечаю за все” существует огромная разница: первое способно стать оправданием бездействия, второе – попыткой присвоить себе власть, которой у человека нет. Гефсимания открывает третий путь: делать то, что можешь, и не выдавать невозможное за свою обязанность.
Когда человек понимает, что не может управлять всем, он иногда пытается вернуть себе власть хотя бы над Богом. Он начинает требовать ответа, знака, гарантии, немедленного избавления, а если желаемого не происходит, в душе рождается обида: ”Я молился, а Ты не сделал”. Так молитва незаметно превращается в сделку. Но Бог не становится обязанным человеку потому, что человек принес Ему свою просьбу. Просить можно до конца, надеяться можно до конца, делать все возможное нужно до конца, но любовь к Богу не может зависеть от того, получил ли человек именно тот ответ, которого хотел. Доверие начинается там, где просьба остается просьбой, а не превращается в условие верности Богу.
Поэтому человеку не нужно понимать все, чтобы доверять Богу. Если он не может изменить прошлое, ему не следует отдавать прошлому сегодняшний день; если он не знает будущего, ему не следует заранее жить в нем; если он не способен убрать боль, это еще не значит, что он должен передать ее дальше. Боль может остаться болью, но она не обязана становиться жестокостью. Страх может остаться страхом, но он не обязан становиться хозяином решений. Именно поэтому Гефсимания касается не только минуты крайнего страдания, но и того, каким человек выйдет из этой минуты. Пережитое может сделать его подозрительным, озлобленным, замкнутым или одержимым контролем, а может привести к другому знанию – к принятию собственной меры, к ответственности за свои поступки и к доверию Богу среди неизвестности.