Страница 63 из 68
Когда люди не благодарят, это тоже испытание. Пастырь незаметно начинает ждать платы: не денег, так признательности. ”Я вам столько дал, а вы хотя бы цените”. Но если любовь требует оплаты благодарностью, ей уже стало трудно оставаться любовью. Это не значит, что священник обязан позволять пользоваться собой: можно ограничить время, отказаться от несправедливого требования, не позволить человеку управлять тобой чувством вины. Но благодарность другого не должна становиться условием твоей верности. Благодарность – подарок, а подарок нельзя требовать.
.
– А если пропадает сама радость? Не на неделю. Бывает, месяцами не хочется того, чего когда-то ждал. Раньше Литургия была центром недели, люди были близки, хотелось служить. Потом остаeтся долг, верность, привычка, но радости почти нет. И тогда приходит страшная мысль: может быть, я вообще ошибся, когда стал священником? А потом ещe хуже: начинаешь пересматривать прошлое и видишь, что часть того, что называл ревностью о Боге, была гордостью; под видом твeрдости иногда была жестокость; защищал не Церковь, а себя. Как после этого верить собственному призванию?
.
– Не спеши соединять всe это в один приговор, – ответил Зосима. – Ушедшая радость, усталость, ошибка и потеря призвания – не одно и то же. Чувство радости не может всю жизнь быть одинаковым. Молодой человек любит и сам путь, и его новизну; в зрелости новизна уходит, а верность становится тише. Иногда то, что раньше было огнeм, превращается в ровный свет. Поэтому отсутствие прежнего восторга ещe ничего не доказывает...
Но если радость ушла надолго, не надо делать вид, что вопроса нет. Посмотри честно, чем стало служение: живой верностью, привычкой, страхом перемен, способом чувствовать себя нужным, местом, где ты прячешься от самого себя? Ответ может оказаться неприятным, но неприятная правда лучше благочестивой жизни в неправде. Только большие решения нельзя принимать в истощении: уставшему человеку всe кажется окончательным, и ночь убеждает его, что утра уже не будет. Иногда сначала надо выспаться, выговориться духовнику, исповедоваться, пожить немного без постоянной внутренней гонки – и только потом спрашивать себя о всей жизни.
Обратная крайность тоже возможна. Можно годами называть верностью то, что давно стало страхом. Не всякая мысль об уходе означает предательство, и не всякая решимость остаться означает верность. Здесь нельзя дать простую формулу. Такие вещи нужно долго нести перед Богом, не решая их в одиночку и не выбирая только то, где легче.
...Увидеть ошибки прошлого тоже не значит разрушить призвание. Иногда именно так оно взрослеет. Молодому человеку хочется думать, что духовный рост означает: с каждым годом я всe меньше ошибаюсь. Бывает и так, но есть рост глубже: человек всe меньше боится назвать ошибкой то, что раньше защищал. Молодость хочет быть правой. Зрелость хочет быть правдивой...
Если через десять лет увидел, что называл ревностью свою гордость, не объявляй ложью всe служение. Поблагодари Бога за то, что теперь видишь. Покайся там, где ранил. Попроси прощения, если можешь. Исправь то, что ещe возможно. Бог не требует безупречной биографии; Он требует правды и покаяния. Священник особенно легко попадает в плен прошлого образа самого себя: ”Я ведь всегда учил так – как теперь признать, что был неправ?” Но духовный человек не тот, кому уже нечего пересматривать. Он тот, кому истина дороже собственного постоянства.
.
После этого Савватий замолчал надолго. Зосима уже хотел взять книгу, но молодой иеромонах вдруг заговорил снова:
– Батюшка, есть вопрос, от которого мне почему-то страшнее всего. Если убрать на один день всe: службу, проповедь, исповедь, телефон, людей, которые ждут ответа, всe ощущение, что я кому-то нужен, – кто тогда остаeтся? Кто я перед Богом, если сегодня никому не нужен как священник?
.
Зосима посмотрел на него совсем иначе – не как наставник на ученика, а как старый человек на человека, который, наконец, дошел до самого болезненного места.
– Остаeтся тот, кого Христос позвал по имени раньше, чем люди начали называть его ”батюшкой”. Сан реален, и священство не роль, которую снимают вместе с облачением. Но человек не исчерпывается своим служением. Если священник знает только, что должен дать Богу и людям, но уже не знает, кем сам стоит перед Богом, служение начинает его пожирать.
...Ты не только тот, кто говорит о милости, но и тот, кому нужна милость; не только тот, кто принимает исповедь, но и сам кающийся; не только тот, кто благословляет, но и сам живущий благословением Божиим; не только тот, кто держит Чашу, но и тот, кто нуждается в том, что дано в Чаше. Ты не только пастырь. Ты сам овца Христова...
Вот почему священнику так нужна собственная исповедь. Чужая исповедь не кается вместо него. Наоборот, многолетний опыт может сделать самооправдание тоньше: ты уже знаешь все слова о человеческой душе и потому умеешь очень красиво объяснить себе собственный грех. Гордость назовeшь ответственностью, раздражение – усталостью, жажду власти – заботой, страх потерять влияние – ревностью о спасении человека. Чем больше человек знает о душе, тем больше у него слов, за которыми можно спрятаться от себя.
...Перед Богом пастырю порою полезно остаться без объяснений: ”Согрешил”. Перед исповедью сан не исчезает, но перестаeт быть укрытием. Священник должен уметь склонить голову, иначе тот, кто всю жизнь слушает чужое ”каюсь”, однажды забудет, как произносится это слово от первого лица.
Нужен и брат – не только духовник, перед которым исповедуешь грех, но человек, рядом с которым не обязан быть мудрым и сильным. Бойся однажды стать тем, кому звонят все, а самому некому позвонить. В таком одиночестве иногда видят подвиг, но часто это просто страх позволить другому увидеть твою немощь. Апостолы не были посланы как одинокие герои. Церковь вообще не состоит из людей, которым никто не нужен: один несeт другого, сегодня ты, завтра тебя. Позволить брату помочь – тоже смирение...
.
– А если именно молитва стала тяжeлой? Служить можешь, положенные молитвы читаешь, а лично перед Богом будто нечего сказать.
.
– Молитва бывает сухой и всe же настоящей. Не всякая сухость означает, что Бог удалился. Душа может быть уставшей, тело истощeнным, сердце переполненным чужой болью. Но у священника есть особенная опасность: много молиться по службе и почти перестать молиться самому. Он произносит ектении, читает тайные молитвы, поминает сотни имeн – и всe это настоящее, но в этих молитвах всe реже оказывается он сам...
Вот тогда нужно стать перед Богом без всякого служебного поручения: не за приход, не за больного, не за погибшего, а за себя. Сказать: ”Господи, я устал. Мне трудно верить. Я раздражeн. Мне стало пусто. Я боюсь”. В Евангелии мытарь не произнeс длинной речи. Он сказал правду и попросил милости. Иногда священнику после десятилетий богослужения приходится заново учиться такой бедной молитве – не красивой, а правдивой.
...И телу дай его меру. Не всe надо объяснять духовно. Человек, который месяцами плохо спит, постоянно ест на ходу, никогда не остаeтся в тишине и отвечает на телефон до глубокой ночи, иногда нуждается сначала не в новом духовном открытии, а в сне. Господь Сам говорил ученикам отойти в сторону и немного отдохнуть. Мы почему-то считаем подвигом делать то, чего Христос от Своих учеников не требовал.
Отдых не предательство служения. Бывает что человек отходит именно для того, чтобы вернуться способным любить. Но отдых тоже не спаситель: можно выспаться и остаться пустым, потому что тело истощается от труда, а сердце – ещe и от жизни без Бога.