Страница 62 из 68
.
– Иногда я завидую именно таким людям. Стоит какая-нибудь старушка в углу, тихо крестится, шепчет что-то своe. Ей не нужно объяснять Бога, давать ответы, быть спокойной за двоих. И вдруг мне хочется просто встать рядом.
.
– Так и встань, – сказал Зосима. – В этом нет ничего недостойного сана. Наоборот, если ты навсегда забыл, каково быть просто молящимся, тебе скоро будет трудно понимать тех, кого ты ведeшь. Тот, кто всe время стоит впереди, должен иногда вспоминать, что сам тоже стоит в одном народе Божием, а не над ним.
.
– Есть ещe одна вещь, которой я стыжусь больше усталости. Меня начали раздражать самые слабые. Не всегда, конечно, но иногда приходит человек, плачет долго, десятый раз говорит одно и то же, никак не решится сделать то, о чeм уже много раз говорили. Или старик, который медленно понимает и переспрашивает. Или тот, кому всe страшно. И внутри возникает почти злость: сколько можно? Потом становится страшно от самого себя. Почему именно чужая слабость начинает раздражать сильнее всего? И почему так хочется видеть результат: чтобы после разговора человеку стало лучше, после исповеди он изменился, после проповеди люди что-то поняли? Если ничего не меняется, появляется чувство, будто всe служение напрасно.
.
– Здесь несколько вещей сходятся в одну, – ответил Зосима. – Первая проста: человек устал. Не нужно объявлять всякое раздражение духовной катастрофой. Когда сил мало, терпение тоже становится короче. Но бывает раздражение, которое открывает не только усталость, а что-то глубже. Иногда нас особенно сердит в другом то, чего мы боимся увидеть в себе. Чужая беспомощность раздражает того, кто давно запретил себе быть беспомощным. Чужие слeзы тяжелее переносит тот, кто много лет не позволял плакать себе. Растерянный человек напоминает пастырю, как страшно самому однажды не знать, что делать.
...Ты говоришь: ”Почему он не может взять себя в руки?” А где-то глубже живeт другой вопрос: ”А если однажды и я не смогу?” Поэтому слабый человек иногда становится для пастыря зеркалом, и раздражается он уже не только на него. Очень важно это заметить, иначе священник начнeт наказывать людей за собственный страх и станет суров именно к тем, кто напоминает ему, что он сам конечен.
...Сердце черствеет не тогда, когда у него мало сил. Оно черствеет тогда, когда ему становится всe равно. Если тебе трудно слушать, но ты жалеешь, что трудно, – сердце ещe живо. Если раздражился и потом видишь свою неправду – тоже живо. Опаснее, когда человек превращается в ”очередного такого же” и уже не хочется знать, что с ним будет...
Желание видеть плод тоже естественно. Отец радуется, когда ребeнок растeт, учитель – когда ученик понял, священнику радостно видеть, как человек перестаeт пить, возвращается к семье, начинает молиться, мирится с тем, с кем годами не говорил. Беда начинается тогда, когда чужой плод становится доказательством твоей ценности: изменился – значит, я хороший пастырь; не изменился – значит, плохой; полный храм – значит, Бог благословляет; пустой – значит, служение не удалось. Тогда человек незаметно начинает выращивать не других, а собственное представление о себе.
Апостол сказал просто: один насадил, другой поливал, а возрастил Бог. Пастырю дано сеять и поливать, но рост ему не принадлежит. Ты можешь сказать человеку слово и никогда не увидеть, что оно сделало. Можешь молиться за него десять лет, а перемена начнeтся после разговора с кем-то другим. Можешь много сделать и не увидеть плода, а можешь почти ничего не успеть, но одна твоя фраза останется с человеком на всю жизнь. Нельзя измерять верность количеством людей, которых удалось исправить...
Только не превращай эту мысль в удобное оправдание. Если люди один за другим уходят от тебя ранеными, надо не говорить: ”Рост даeт Бог”, а спросить: не раню ли их я? Если слово не приносит плода, иногда причина действительно в том, что семя ещe лежит в земле, а иногда сеятель бросает камни вместо семени. Пастырю нужно уметь и трудиться без видимого результата, и проверять себя, когда результата нет. Смирение не говорит: ”От меня ничего не зависит”. Оно говорит: ”Я отвечаю за своe, а остальное не моe”.
...Особенно тяжело это после настоящей беды. Человек погиб, покончил с собой, разрушил семью, ушeл и больше не вернулся. Тогда прошлое начинает задавать священнику один вопрос: ”Что ты должен был сделать иначе?” От него нельзя отмахиваться. Может быть, действительно не заметил, слишком быстро успокоил себя, сказал не то или не приехал, когда мог. Если увидел свою вину, назови еe перед Богом и не оправдывайся.
...Но есть и другая опасность: присвоить себе всю судьбу другого. ”Если бы я был святее, внимательнее, умнее, он непременно остался бы жив, и сделал другой выбор”. Так говорит уже не покаяние. Покаяние говорит: ”Вот моя часть”. Гордость вины говорит: ”Всe зависело от меня”. Человек может поставить себя в центр мира не только успехом, но и собственной виной. Ты не Бог даже тогда, когда ошибся.
Одна тяжeлая ошибка может сделать пастыря внимательнее, и это хорошо. Но если после неe он в каждом новом человеке видит повторение прежней трагедии, прошлое уже заслонило живого человека. Один погиб – и теперь всякая печаль кажется угрозой смерти. Один обманул – и теперь всем не доверяешь. Память должна учить, но не управлять.
.
– Наверное, тут рядом и другое. Если человеку помогло твоe слово, он благодарит. После проповеди подходят, говорят: ”Батюшка, вы так сказали, будто про меня”, ”вы нам очень нужны”. Сначала просто радуешься, потом начинаешь ждать. А рядом другой священник: у него полный храм, молодeжь к нему идeт, говорит он лучше, люди его любят. И вдруг ловишь себя на сравнении. Ещe хуже, когда люди считают тебя мудрым и молитвенным, а ты сам знаешь, сколько в тебе пустого. Появляется страх потерять их мнение. А если никто не благодарит, наоборот, начинаешь обижаться: я столько отдаю, а они даже не замечают. И тогда уже не поймeшь, служишь ли Богу или собственному образу хорошего священника.
.
– Вот теперь ты подошeл к очень тонкому месту, – сказал Зосима. – Тщеславие грубого человека легко узнать: ему хочется почестей. У священника оно может стать гораздо благочестивее. Тебе хочется не просто похвалы, а быть человеком, через которого другим хорошо с Богом. Желание само по себе доброе, но если сердце незаметно присвоило себе это добро, похвала начинает питать уже не служение, а тебя самого.
...Похвала становится ядом не тогда, когда еe услышали, а когда без неe уже трудно служить. Прихожанин сказал тебе доброе слово – поблагодари его. Не надо изображать деревянное смирение: ”Нет-нет, я самый плохой”. Иногда такое смирение тоже ждeт, что его станут ещe сильнее убеждать в обратном. Прими благодарность просто, но не живи ею весь следующий день. Если сегодня никто не похвалил твою проповедь, а тебе от этого стало пусто, стоит спросить: кому я говорил вчера – людям о Христе или людям о себе через Христа?
...Ещe опаснее образ, который создают прихожане: ”Наш батюшка мудрый, молитвенный, он всe понимает и никогда не ошибается”. Сначала такие слова пугают, потом согревают, а потом появляется необходимость соответствовать. Священнику уже трудно сказать: ”Не знаю”, признать ошибку или попросить помощи, потому что он защищает не правду, а чужую картину самого себя. Чужое уважение становится опасным, когда человек начинает охранять не свою совесть, а свой образ. Лучше однажды разочаровать кого-то честным признанием собственной слабости, чем всю жизнь заставлять себя соответствовать человеку, которого никогда не существовало.
...Сравнение с другими пастырями из той же семьи. Один говорит ярко, другой умеет собирать молодeжь, третий строит, четвeртого любят старики, у пятого храм переполнен. И чужой дар начинает казаться доказательством твоей неудачи. Но сравнение превращает чужой дар в обвинение против тебя. Бог не спросит, почему ты не был другим священником; Он спросит, был ли ты верен в том, что было дано тебе. Один служит тысячам, другой всю жизнь знает по имени пятьдесят человек. Один пишет книги, другой двадцать лет приносит Причастие нескольким старикам, которых почти никто не замечает. Царство Божие плохо помещается в статистику...