Страница 58 из 68
...А если потом человек рассердится на тебя за вмешательство, это будет тяжело. Священнику вообще трудно выдерживать чужой гнев, когда он хотел добра. Но лучше встретиться с гневом живого человека, чем однажды оправдывать перед собственной совестью то, что ты больше боялся нарушить его спокойствие, чем потерять его самого.
.
– А если человек становиться опасным для других?
.
То же самое относится к опасности для других. Страдающий человек не получает права разрушать тех, кто рядом только потому, что сам пережил страшное. Можно понять, почему человек стал раздражительным, почему не владеет собой так, как раньше, откуда в нeм столько ярости. Но понимание причины не должно превращаться в разрешение продолжать зло.
Особенно ясно это видно в семье. Муж может пройти войну, увидеть смерть, вернуться внутренне разбитым. Всe это требует помощи. Но если жена боится его, если дети научились по звуку шагов угадывать, в каком состоянии отец войдeт домой, если в доме звучат угрозы и удары, нельзя прикрывать происходящее словами о терпении и сохранении семьи. Дом перестаeт быть домом там, где один вынужден ежедневно бояться другого.
...Пастырь должен уметь жалеть виновного и одновременно защищать того, кому причиняют вред. Это кажется противоречием только до тех пор, пока любовь путают с мягкостью. Настоящая любовь не всегда мягкая. Иногда она встаeт между человеком и тем злом, которое он собирается сделать.
...Милость к виновному не должна становиться жестокостью к пострадавшему.
.
– А если человек ведeт себя совсем необычно? Слышит то, чего другие не слышат, уверен в вещах, которых никто вокруг не видит. Священнику ведь легко решить, что здесь происходит нечто духовное.
.
– И именно поэтому надо быть особенно осторожным. Священник привык иметь дело с тем, что нельзя потрогать руками: грехом, совестью, искушением, молитвой. Из-за этого возникает опасность всe непонятное человеку сразу переводить на язык духовной борьбы. Но не всe непонятное пастырю является духовным явлением...
Мы слишком легко называем именем то, чего не понимаем. Сказал: ”это искушение”, ”это беснование”, ”это особый духовный опыт” – и будто бы уже разобрался. А на самом деле, может быть, только спрятал собственное незнание за большим словом.
...У старых монахов было мудрое недоверие к собственной первой мысли. Они знали: человек способен принять свой страх за прозорливость, свою подозрительность – за духовное различение, собственное воображение – за знак свыше. Чем серьeзнее вещь, тем меньше нужно спешить давать ей имя.
Если перед тобой человек, который слышит или видит то, чего не воспринимают другие, если он заметно теряет связь с происходящим, не надо смеяться над ним, спорить так, будто победа в споре его исцелит, и не надо подтверждать всe сказанное только потому, что он говорит уверенно. Можно сказать просто: ”Я вижу, что вам тяжело. Я сам не умею с этим работать. Давайте найдeм человека, который умеет”.
В такой фразе нет маловерия. В ней есть правда.
...Иногда священнику кажется, что признать незнание – значит потерять авторитет. Но авторитет, который держится на необходимости всегда иметь ответ, слишком хрупок. Пастырь не должен бояться сказать: ”Я не знаю”. Он должен бояться другого: уверенно вести человека туда, где сам не знает дороги.
.
– Но что, если человек отвечает: ”Мне не нужен врач. Я буду молиться. Если Бог захочет, Он Сам меня исцелит”? Сейчас это часто слышишь. Или: ”Пойду только к православному врачу, остальные меня не поймут”. А бывает наоборот: специалист начинает говорить о вере так, будто теперь имеет право решать за человека и духовные вопросы. Как здесь не столкнуть одно с другим?
.
Зосима улыбнулся в усы.
– Вера и лечение начинают воевать друг с другом чаще в человеческой голове, чем у Бога. Мы ведь не считаем недостатком веры наложить повязку на кровоточащую рану. Не говорим человеку с воспалением: ”Не принимай лекарство, докажи, что доверяешь Богу”. Почему же, когда речь идeт о другом страдании, мы вдруг требуем от человека отказаться от обычной помощи, будто Богу нужно доказательство нашей смелости?
...А такое ”доверие” больше похоже на испытание Бога. Человек как будто говорит: ”Я не воспользуюсь тем, что мне доступно, а Ты теперь покажи, что действительно меня хранишь”. Но вера не ставит Богу условий. Она принимает и чудо, и обычное средство с благодарностью.
Господь может помочь через молитву, через врача, через разумный совет, через лекарство, через близкого и даже через человека, который сам очень далeк от веры. Добро не становится чужим Богу только потому, что пришло не из церковных рук...
Конечно, человеку важно доверять тому, кто его лечит. Хорошо, когда специалист уважает его веру, не смеeтся над молитвой и не пытается разрушить то, что для человека свято. Но православие врача ещe не доказывает его профессионального умения. Крест на груди не заменяет знания. И неверующий врач не перестаeт знать своe дело только потому, что не разделяет твоей веры.
Здесь очень полезно оставить каждому его меру. Если речь о лекарстве, обследовании, медицинском риске, священник не должен пользоваться своим духовным авторитетом для решений в той области, которой не знает. Но и врач, даже самый хороший, не получает вместе с медицинским образованием власть определять, во что человеку верить, в чeм каяться и как понимать свою жизнь перед Богом...
Человек просит помощи, а не нового хозяина.
...Если врач и духовник говорят разное, сначала надо понять, говорят ли они вообще об одном и том же. Бывает, противоречие только кажется противоречием. Врач говорит о лечении, а священник – о нравственном решении; один касается тела, другой совести. Но бывает и настоящий конфликт. Тогда не надо сразу объявлять одного из них врагом истины. Уточни, почему врач советует именно так. Получи другое медицинское мнение, если вопрос серьeзный. Спроси священника, на чeм основан его совет.
...Правда не боится проверки. Чаще проверки боится наша самоуверенность...
И пастырю самому полезно спрашивать тех, кто знает больше. Не раскрывая чужой тайны, можно узнать у врача, какие состояния требуют срочной помощи, чего в такой ситуации нельзя делать, на какие признаки обращать внимание. Незнание не позорит священника. Опаснее, когда он так боится показаться незнающим, что начинает учить тому, чего никогда не изучал.
.
– Хорошо, если помощь вообще доступна. А если врача рядом нет, запись через месяц, семья живeт далеко, денег на лечение нет? Тогда совет ”обратитесь к специалисту” звучит почти издевательством. И если священник сам рекомендует конкретного врача или психолога, не начинает ли он отвечать и за то, что тот потом сделает?
.
– Вот тут проверяется, говорим мы о человеке или только произносим правильные слова. Совет может быть совершенно верным и совершенно бесполезным, если его невозможно исполнить. Нельзя сказать бедному: ”Вам нужно хорошее лечение”, – и почувствовать, будто ты уже ему помог...
Если денег нет, узнай, может ли помочь приход или кто-то из людей. Если далеко ехать, подумай о дороге. Если человек настолько подавлен, что ему трудно даже позвонить, помоги сделать первый звонок. Если приeм только через несколько недель, нужно устроить то, что возможно сейчас: чтобы он был в безопасности, не оставался один в опасном состоянии, имел еду, связь, участие близких...
Предел возможностей не освобождает от ближайшего добра.
...Мы вообще часто ищем большое дело, потому что оно кажется более достойным любви. А любовь почти всегда начинается с малого и конкретного. Милосердный самарянин не устраивал рассуждения о безопасности дорог между Иерусалимом и Иерихоном. Он увидел человека, перевязал раны, посадил на своего осла, довeз до места и заплатил за дальнейшую заботу. Он не сделал всего, но сделал всe, что было перед ним.