Страница 57 из 68
...Так совесть проходит весь путь. Сначала она будит боль и говорит: ”Посмотри, куда ты идешь”. Исповедь возвращает человека к правде: ”Да, это было мое”. Затем перед ним открывается не только запрет, но и добро, к которому он призван. А дальше начинается самый долгий труд – не просто избегать прежнего падения, а учиться жить иначе, пока добро не перестанет быть редким усилием и не станет привычкой сердца.
Тогда человек уже не обязан бесконечно смотреть назад. Он не забывает своего греха и не называет его пустяком; память может еще долго болеть. Но эта боль больше не держит его возле старого места. Она делает его осторожнее к собственной слабости, милосерднее к чужому падению и благодарнее за то добро, которое теперь удается сохранить.
Зосима замолчал, словно давая последним словам осесть, а потом тихо добавил:
– Вот, Савватий, что такое покаяние. Не всю жизнь знать, каким плохим ты был, а с Божией помощью становиться тем, кем еще не был. Совесть открывает рану, исповедь не дает ее спрятать, а Христос ведет дальше – к тому добру, которое должно занять место прежнего зла. Прошлое не исчезнет, но если человек действительно повернулся к Богу, оно уже не будет указывать ему дорогу. И тогда покаяние перестает быть бесконечным взглядом назад и становится тихим, долгим движением сердца к той жизни, к которой Господь все это время его звал.
.
– Значит, исповедь нужна не для того, чтобы священник наконец, понял человека?
.
– Совсем не для этого. Иногда священник после исповеди знает о другом больше фактов, чем прежде, но всe равно не знает его до конца.
...Тайна исповеди глубже знания тайны.
Человек приходит не затем, чтобы быть окончательно разобранным пастырем. Он приходит перестать скрываться от Бога.
Вот это главное.
Не доказать, что он хороший. Не уничтожить себя за то, что оказался плохим. Не получить психологическое оправдание. Сказать правду и принять милость.
Священник не может покаяться вместо него. Не может принять прощение вместо него. Не может прожить за него дальнейшую жизнь. Он только служит встрече, в которой человек сам становится перед Христом.
Зосима замолчал.
Перед иконой горела лампада.
– Поэтому, Савватий, самая большая тайна исповеди не в том, что пастырь узнал что-то сокровенное. Она в другом: человек, который столько времени скрывался, наконец, перестал скрываться от Бога. И после этого ему уже есть куда возвращаться.
.
+
27. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВСЕГО
.
”Сила Моя совершается в немощи”
2 Кор. 12:9
.
Савватий переминался с ноги на ногу, молчал, словно формулируя вопрос, потом спросил у старого игумена:
– Батюшка, я всe думаю о людях, которые приходят к священнику уже тогда, когда им совсем тяжело. Они доверяют ему то, чего больше никому не говорят, и потому особенно страшно однажды сказать: ”Я не знаю, что с вами делать. Вам нужен врач или другой человек”. Не услышит ли он в этих словах: ”Я от вас отказался”? И где вообще кончается пастырская помощь, если перед тобой живой человек, а не отдельная его беда?
.
Зосима провeл ладонью по столу и некоторое время молчал.
– Предел своей силы нужно знать не для того, чтобы отойти от человека, а для того, чтобы не оставить его там, где ты один уже ничего не можешь сделать. Молодому священнику иногда кажется, что любовь измеряется тем, сколько он способен взять на себя. Если человек пришeл именно к нему, значит, он должен сам найти ответ, сам успокоить, сам вывести из беды. В этом есть что-то доброе: не хочется отсылать страдающего от одной двери к другой. Но рядом с добрым желанием очень легко вырастает другая мысль: ”Если не я, то кто?” А потом ещe одна: ”Без меня он не справится”. И вот здесь пастырская любовь уже начинает незаметно смешиваться с собственной нужностью.
...Священник может многое. Он может выслушать тогда, когда от человека все устали; молиться, когда тот сам не умеет молиться; принять исповедь, помочь увидеть грех, поддержать в беде, побыть рядом в час, когда никакого решения нет. Но рукоположение не даeт всех знаний и всех умений. Священнику не становится известно устройство человеческого тела, действие лекарств, течение тяжeлых болезней только потому, что на него возложили руки. Господь даeт человеку служение, а не всеведение...
В Евангелии ведь нет презрения к простой человеческой помощи. Голодного кормят, раненого перевязывают, больному нужен врач. Милосердный самарянин не сказал лежащему у дороги: ”Я помолюсь о тебе и пойду дальше”. Он сделал то, что мог, а потом передал его тому, кто мог продолжить заботу. Это очень важный образ для пастыря. Любовь не требует самому выполнить всe. Она требует не пройти мимо и не бросить начатое только потому, что дальше нужен другой.
Поэтому слова ”здесь нам нужен ещe один человек” могут быть не отказом, а зрелой формой верности. Человек пришeл к тебе не для того, чтобы ты доказал ему свою незаменимость. Он пришeл потому, что нуждается в помощи. Если помощь сможет прийти через другие руки, пастырь должен радоваться этому, а не ревновать...
Самое трудное начинается именно тогда, когда священник привык быть тем, кому доверяют. Чужое доверие очень легко принять за право распоряжаться чужой жизнью. Но тебе поручен человек на некотором отрезке его дороги, а не вся его судьба. Есть вещи, которые ты можешь сделать, есть то, чего не умеешь, и есть то, что вообще не принадлежит человеческой власти. Смирение начинается не с фразы ”я ничего не могу”. Оно начинается с честного знания меры: вот здесь я должен действовать, вот здесь позвать другого, а вот здесь уже могу только стоять перед Богом вместе с человеком.
.
– Но как понять, что разговора уже недостаточно? Я ведь не врач и могу ошибиться в обе стороны: увидеть болезнь там, где человек просто измучен, или, наоборот, долго говорить о душе, когда ему уже нужна совсем другая помощь.
.
– Потому тебе и не нужно ставить диагноз. Священнику полезно освободиться от желания дать название всему, что он видит. Название иногда успокаивает того, кто его произносит, но не обязательно помогает тому, о ком говорят. Твоя первая задача проще: увидеть, способен ли человек ещe удерживать свою жизнь.
...Посмотри, что с ним происходит в самых обычных вещах. Может ли он спать, есть, выходить из дома, понимать происходящее, заботиться о себе, оставаться один без опасности. Не потерял ли он настолько связь с обычной жизнью, что уже не способен принимать даже простые решения. Не появляется ли риск, что он причинит вред себе или кому-то рядом. Иногда именно эти простые вопросы гораздо важнее того, какое красивое объяснение мы дадим его состоянию...
Священник не обязан знать название болезни, чтобы увидеть: человеку стало слишком тяжело одному. Если дом горит, тебе не нужно быть пожарным инженером, чтобы понять, что пора звать тех, кто умеет тушить. Вот и здесь. Есть момент, когда разговор перестаeт быть достаточным не потому, что он плох, а потому, что сама беда стала больше того, что способен вместить разговор.
Зосима помолчал.
– Особенно ясно это видно, когда человек говорит, что не хочет жить. Тогда нельзя утешать себя тем, что ты был очень внимателен, долго слушал и хорошо помолился. Если он говорит о намерении причинить себе вред, если опасность реальна, любовь требует действия. Нельзя оставлять его одного; нужно привлекать тех, кто способен сохранить жизнь: близких, врача, экстренную помощь...
Молитва здесь не отменяется. Напротив, пастырь молится именно потому, что понимает: жизнь другого не находится в его руках. Но молитвой нельзя оправдать бездействие. Мы иногда хотим сделать духовным то, что Бог уже поставил перед нами как простой долг. Человек тонет – протяни руку. Человеку угрожает смерть – зови помощь. Не всe, что делается без больших слов, является менее духовным.