ВОЙНА И МИР

Бог знает человека лучше, чем человек знает самого себя, и все равно доверяет ему. Он знает, что Петр отречется, а потом говорит ему: ”Паси овец Моих”. Знает слабость учеников и все же посылает их в мир. Он видит человека не только таким, каков тот в минуту падения, но и таким, каким тот еще способен стать.

...Вот чего мы плохо понимаем о Божием доверии: оно не основано на нашей безошибочности.

Наверное, поэтому возможно покаяние. Если бы после ошибки человек навсегда становился только своей ошибкой, возвращаться было бы некуда. Но Бог снова обращается к нему как к способному любить и отвечать иначе.

Именно здесь свобода становится глубже всего: человек не всегда выбирает то, что входит в его жизнь, но все еще способен не отдать злу право решить, кем ему стать...

Некоторое время они молчали. В комнате уже давно горела лампа, за окнами стояла темная осенняя ночь, и после длинного разговора никто не спешил добавлять еще одно объяснение. Зосима закрыл Евангелие и положил ладонь на потертую обложку, словно сказанное должно было сначала осесть внутри человека и лишь потом стать его собственным знанием.

– Когда человек говорит: ”Моя жизнь закончилась”, – произнес он наконец, – иногда он говорит правду о той жизни, которую знал. Война действительно способна закончить дом, прежнюю работу, привычное тело, близость людей, планы, в которых еще вчера никто не сомневался. Не надо утешать человека так, будто ничего не кончилось. Кончилось, и иногда очень многое. Но человек все-таки больше той формы жизни, в которой привык узнавать себя.

...Я не люблю совет: ”Начни все с чистого листа”. Чистого листа у живого человека не бывает. Он несет дальше все написанное: любовь к погибшим, собственные ошибки, слова, которые уже нельзя вернуть, верность, которой научился, раны, которые еще будут болеть, людей, перед которыми уже отвечает. Новая жизнь не приходит вместо прежней. Она вырастает из нее.

.

Савватий слушал и уже не искал следующего вопроса. За стеной тихо прошли последние люди, потом закрылась дальняя дверь, и монастырь снова погрузился в ночную тишину. На столе лежало закрытое Евангелие, рядом стояли две остывшие чашки, и в этой простой неподвижности не было обещания, что дальнейшая судьба окажется легкой или что человеку когда-нибудь объяснят каждую его потерю.

И тогда Савватию стало ясно, что фраза ”жизнь продолжается” не обещает человеку возврата прежнего и не требует забыть случившееся. Она говорит о другом: пока Бог обращается к человеку как к живому, тот еще способен ответить Ему своей жизнью – не идеальной, не такой, какой когда-то ее представлял, но все еще своей, свободной и доверенной ему.

Возможно, именно здесь и открывается самое глубокое ”зачем”: не прожить судьбу без потерь, не выполнить безошибочно все задачи и не доказать миру собственную значительность, а не отвергнуть данный дар, научиться любить внутри него и однажды вернуть Богу жизнь не пустой.

.

+

20. ОТ РАЗРУШЕНИЯ – К СОЗИДАНИЮ

.

”И созидайте... и насаждайте сады, и ешьте плоды их”

Иер. 29:5

.

Савватий с Зосимой смотрели во двор, где возле мастерской складывали новые доски.

– Отче, после войны все говорят: ”Надо восстанавливать”. Но можно восстановить дом, улицу, больницу – и все равно остаться внутри разрушенным. Где заканчивается простой ремонт и начинается настоящее созидание? Что вообще можно строить после того, как своими глазами увидел, как легко все уничтожается?

.

Зосима немного помолчал.

– Восстановление возвращает то, без чего трудно жить. Если выбито окно, его вставляют, потому что холодно. Если разрушена больница, ее поднимают, потому что больных надо лечить. Это первое добро, и без него нельзя перескакивать к высоким словам. Но созидание начинается дальше: когда человек делает не только то, что нужно ему сейчас, а снова решается вложить свои время и силы в жизнь, которая будет продолжаться после него.

...Разрушить – значит разорвать связь. Дом перестает быть домом, семья оказывается в разных странах, сосед начинает подозревать соседа, ребенок учится бояться раньше, чем доверять. Война разрывает человека с местом, прошлое с будущим, людей друг с другом, иногда самого человека с собственным сердцем. Поэтому созидание – это не просто новые стены. Можно за год поставить квартал, а люди еще долго будут жить в нем как в убежище. Настоящее созидание начинается там, где разорванное снова связывается: дом становится местом жизни, труд – честным делом, сосед – не угрозой, ребенок – не наследником нашей войны, а человек снова способен отдать часть себя тому, что может однажды потерять...

После большой беды строить труднее, чем до нее. До войны человек сажает дерево и редко думает, что оно может не дожить до весны. После войны он знает цену разрушению: видел, как дом исчезает за час, как сад сгорает, как многолетний труд становится ямой на земле. Поэтому всякое серьезное созидание после войны требует мужества. Человек уже знает, что все земное хрупко, и все-таки снова начинает.

Кто строит, снова становится уязвимым, потому что приобретает то, что можно потерять. Но если из страха новой потери человек перестанет любить, растить, учить, сажать и строить, война продолжит разрушать его и после того, как замолчит оружие. Иногда последнее разрушение войны происходит уже в мирное время – когда она убеждает человека, что ни к чему больше не стоит привязываться.

.

– Но зачем вкладываться в то, чего сам, может быть, не увидишь? Зачем сажать дерево, если под ним будут сидеть чужие дети, строить школу для тех, кого не знаешь, восстанавливать город, в котором, возможно, сам уже не будешь жить? После всего пережитого разве человек не имеет права сказать: ”Теперь я хочу пожить только для себя”?

.

– Имеет право устать. Имеет право долго собираться с силами. Но если вся жизнь после войны замкнется только на себе, разрушение победит глубже, чем разрушенный дом.

Мы сами живем среди чужого труда. Ходим по дорогам, которых не строили, читаем книги умерших людей, молимся в храмах, возведенных руками мастеров, чьих имен не знаем, сидим под деревьями, которые кто-то посадил задолго до нашего рождения. Человек входит в мир должником, хотя в молодости этого почти не замечает. Он получает язык, веру, ремесло, культуру, землю, память – почти все главное приходит к нему через других...

Зрелость начинается, когда он перестает спрашивать только: ”Что достанется мне?” – и однажды думает: ”Что останется после меня?” Не памятник имени и не табличка на стене, а настоящее продолжение добра. Учитель уйдет, а ученики останутся. Мастер умрет, а дом будет стоять. Мать состарится, а то, чему она научила ребенка, войдет в его отношения с собственными детьми.

...Война сужает время до ближайшего часа: дойти, укрыться, вынести раненого, найти воду, дождаться утра. Это естественно. Но мир начинает возвращаться тогда, когда человек снова способен думать дальше собственного спасения и даже дальше собственной жизни. Созидание всегда немного больше нашей биографии.

И здесь возникает долг перед теми, кого мы никогда не увидим. Мы обязаны передать детям правду о войне, но не имеем права передать им войну как единственный способ смотреть на мир. Ребенок должен знать, что произошло, кто страдал, где была ложь, где мужество, где предательство, где верность. Но он не обязан всю жизнь носить нашу ненависть как фамильную вещь.

...Но если мы восстановим улицы, больницы и школы, а детям передадим страх, подозрение и убеждение, что человек человеку прежде всего враг, значит, война все-таки вошла в будущее вместе с нами.