Страница 45 из 68
Настоящее созидание спрашивает не только: ”Что мы построим?” Оно спрашивает: ”Какими станут те, кто будет жить среди построенного нами?”...
.
– Но не слишком ли это высоко? Людям после войны нужны вовсе не великие идеи. Им нужна квартира, работа, лекарства, чтобы ребенка было куда отвести утром, чтобы крыша не текла. Не бывает ли так, что мы начинаем говорить о духовном созидании именно тогда, когда не хотим заниматься грязной, тяжелой, простой работой?
.
Зосима улыбнулся.
– Бывает. И это одна из самых неприятных форм духовной лжи. Человеку иногда легче поговорить о судьбе народа, чем починить соседке дверь.
Голодного надо сначала накормить. Если человеку негде спать, ему нужна кровать, а не речь о высоком предназначении. Если разрушена больница, надо лечить людей. У добра есть порядок, и тот, кто этот порядок презирает, часто любит не человека, а собственные красивые мысли о добре...
Христос кормил голодных. Не говорил им: ”Хлеб слишком земная вещь, думайте о вечном”. Святые строили больницы, странноприимные дома, помогали сиротам, кормили бедных. Они знали простую вещь: человек не состоит из души, которая случайно носит тело.
...Новая жизнь начинается очень буднично. Вода должна течь из крана, крыша – не падать, старик должен получить лекарство, ребенок – возможность учиться, человек – честную работу. Все это не ниже духовной жизни. Если вера не умеет дойти до хлеба, кровати, больничной палаты и человеческого труда, она слишком быстро становится удобной для самого верующего...
...Есть другая крайность – оставить человеку только необходимое. Накормить, обогреть, обеспечить безопасность и решить, что этого достаточно. Можно устроить очень удобное существование, в котором человеку все равно негде жить сердцем.
Вот почему после тяжелых времен люди снова белят стены, сажают цветы, открывают библиотеки, учат детей музыке, восстанавливают парк, расписывают храм. Кажется, будто все это можно отложить. Но человек живет не только тем, что поддерживает работу тела...
Красота напоминает: мир дан нам не только для того, чтобы в нем не умереть.
Конечно, и красотой можно прикрыть тщеславие. Можно поставить дорогой памятник возле домов, где люди мерзнут, и назвать это заботой о культуре. Настоящая красота не презирает нужду. Она делает человеческое место таким, где человек чувствует себя не жертвой, не временным жильцом после катастрофы, а человеком.
.
– А если средств мало и всем нужно все сразу? Одни говорят: сначала жилье. Другие – больница. Третьи – школа. Кто-то требует восстановить храм. После войны даже добро легко сталкивает людей лбами. Как понять, что действительно важнее?
.
– Когда на все не хватает, особенно видно, что мы любим на самом деле, – ответил Зосима. – Пока денег достаточно, всем легко быть щедрыми. Когда надо выбирать, наружу выходит и любовь, и самолюбие.
...Нет очереди, однажды написанной для всех городов. В одном месте первой должна быть больница, потому что люди остаются без помощи. В другом замерзают семьи – значит, жилье и тепло. Где-то без школы дети каждый день теряют часть будущего. А бывает, что храм действительно удерживает общину от распада, собирает людей, хранит память и дает им возможность снова стоять рядом, а не только поодиночке переживать свое горе.
...Поэтому надо спрашивать не: ”Что громче звучит?”, а: ”Где настоящая нужда?” Что нельзя отложить? Что способен сделать кто-то другой? Что поможет большему числу людей? Не называю ли я самым важным просто то, что ближе лично мне?
...Добро требует не только доброго сердца. Ему нужна трезвость. Иначе из самых благородных намерений можно сделать большой беспорядок, а потом еще обидеться на людей за то, что они не поняли нашей доброты...
Особенно страшно, когда восстановление превращается в заработок на чужой беде. После войны приходят большие деньги, программы помощи, строительство, закупки. Сам заработок не грех: мастер должен получить плату, предприятие должно работать. Беда начинается там, где чужая рана становится только удобным рынком.
Можно строить больницу и украсть половину денег. Можно получить помощь для тех, кто потерял жилье, и поделить ее между своими. Можно говорить о восстановлении народа и презирать человека, для которого будто бы все это делается. Тогда новые стены уже несут в себе старое разрушение.
...Нельзя строить справедливый дом из несправедливых кирпичей.
Человек любит думать, что хорошая цель оправдает то, как он к ней шел. Но средство постепенно входит в саму цель. Если ради будущего мы снова научимся лгать, воровать, унижать слабого и считать человека материалом, то можем построить новые города, не построив новой жизни.
.
– После большого разрушения часто хочется все начать заново: новый город, новые правила, новый народ, словно прошлое целиком оказалось ошибкой. Другие, наоборот, хотят вернуть все как было. Что правильнее – сохранить старое или строить совсем новое?
.
– Ни старое, ни новое само по себе не свято, – сказал Зосима. – Человеку нравятся простые ответы, потому что тогда не надо различать. Но жизнь требует различения почти всегда.
Не все, что было до войны, стало добрым только потому, что война это разрушила. Были отношения, привычки, порядки, ложь, к которым все привыкли и перестали замечать. Если после катастрофы вернуть все без разбора, можно вместе с домами восстановить ту неправду, которая уже тогда калечила людей...
Но и новое не становится добрым только потому, что родилось после беды. После потрясений людям часто кажется, будто теперь они наконец, построят правильного человека и правильный мир. История уже много раз показывала, чем заканчивается желание переделать человека под прекрасный замысел.
...Созидание требует памяти и смирения. Надо спросить: что в прежней жизни помогало человеку оставаться человеком, а что разрушало его еще до войны? Что надо сохранить, что исправить, а что больше не передавать дальше?
Иногда надо восстановить старую стену. Иногда – наконец сделать в ней дверь...
Так же и с самими руинами. Не всякую рану города следует сразу закрыть новым фасадом. Бывают места, которые должны остаться свидетельством, чтобы ребенок через тридцать лет понял: здесь произошло настоящее зло, и эта память чего-то от него требует.
Но город не может весь стать памятником собственной гибели. Если оставить каждую разрушенную стену ради памяти, живым негде будет жить. Если все стереть ради удобства, память станет легкой и почти безобидной.
...Память должна хранить правду, но не запрещать будущему быть иным.
.
– Отче, а если самое страшное разрушение вообще не в городах? Дом можно построить заново. А война входит в человека: он привыкает делить людей на своих и чужих, подозревать, отвечать силой, жить обидой. Как сделать так, чтобы нашим детям не пришлось повторять то, что пережили мы?
.
– Вот здесь начинается самое трудное строительство. Дом иногда можно построить за год. Человеческий взгляд на мир меняется поколениями.
Если ребенок с детства слышит только язык ненависти, однажды он начинает принимать ненависть за верность. Если ему внушают, что милосердие к чужому – слабость, он научится быть сильным только в одном: легко причинять боль. Если война становится главной историей семьи, ребенок может получить ее как судьбу, хотя сам еще ни в чем не виноват.
...Мы обязаны говорить правду о зле. Христианство не требует назвать зло добром, чтобы всем было спокойнее. Но, правда и ненависть – разные вещи.
Можно хранить память об убитом и не учить ребенка жить ради будущей мести. Можно чтить солдата и не воспитывать сына так, чтобы мирная жизнь казалась ему недостойной мужчины. Можно знать, кто разрушил твой дом, и все-таки не сделать врага главным человеком собственной души.