ВОЙНА И МИР

.

+

2. ХАОС

.

”В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир”

Ин. 16:33

.

Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме с вопросом:

– Отче, как человеку жить, если его день больше не похож на день? Ночью тревога, утром новости, потом работа, звонки, ожидание, и все время кажется, что вот-вот опять что-нибудь случится. В какой-то момент уже не понимаешь, где заканчивается одно и начинается другое.

.

– Савватий, тут ведь как: сначала человек даже не замечает, что с ним произошло. Он просто начинает жить, как получится. Если ночью тревога – не спит. Если утром пришли новости – все остальное откладывает. Если позвонили – бросает дело и отвечает. Если стало тихо, не отдыхает, а ждет, когда снова станет неспокойно. Поначалу иначе и нельзя. Когда нужно спасать человека, искать лекарство, уезжать, разыскивать близких, не до порядка в жизни. Делается то, что нужно, в то время, когда нужно.

Но беда начинается тогда, когда чрезвычайность становится образом жизни. Человек уже не только действует, когда приходит опасность, а начинает жить так, будто опасность должна прийти в любую минуту. Война разрушает не только дома и дороги. Она разрушает привычную форму жизни, и человек постепенно привыкает к тому, что у него нет ни настоящего утра, ни настоящего вечера, ни времени, которое принадлежало бы ему самому. Он все время как будто стоит у двери и прислушивается.

.

– Но ведь во время войны нельзя просто перестать следить за происходящим. Телефон иногда действительно нужен для жизни. Через него можно узнать об опасности, найти человека, вызвать помощь. Как понять, где необходимая осторожность, а где человек уже сам не может остановиться?

.

– Телефон здесь ни при чем. Он может быть нужен каждую минуту, и иногда одно сообщение действительно имеет значение. Вопрос в том, что человек делает после того, как получил нужную информацию. Если он узнал, что должен сделать, сделал и отложил телефон, это одно. А если через десять минут снова открывает новости, хотя ничего нового ему сейчас не нужно, потом еще раз и еще, значит, он уже не столько узнает, сколько пытается успокоиться. Только тревога быстро возвращается, и человеку снова кажется, что нужно что-нибудь проверить.

...Человеку вообще трудно переносить неизвестность. Ему хочется знать, что происходит, почему происходит и что будет дальше. Это желание само по себе понятно. Но в беде оно может стать ловушкой: человек начинает думать, что еще немного сведений дадут ему власть над тем, чего он все равно не может знать. Он узнает очень много, а ясности в душе не прибавляется. В хаосе человек легко принимает самое громкое за самое важное.

.

– Но разве священник должен в таком случае говорить людям, что он тоже чего-то не знает? От него ведь ждут ответа.

.

– Нам особенно важно не приносить людям свое собственное смятение. Если вокруг много слухов, мы не должны становиться еще одним источником тревоги. Если священник знает – пусть говорит спокойно. Если не знает – пусть не изображает знания. Если человеку нужно не объяснение событий, а присутствие рядом, надо это увидеть. Пастырь не обязан превращать каждую беду в длинное объяснение.

Капеллану бывает еще труднее, потому что рядом с ним люди живут в непосредственной опасности. Там не всегда можно сохранить мирный распорядок, нельзя заранее назначить время для сна и отдыха, нельзя сделать так, чтобы жизнь стала удобной. Но даже там человек должен по возможности сохранять различение: где действительно есть опасность, а где страх уже начинает говорить за него. Если появилась возможность поспать – надо спать. Если можно поесть – надо поесть. Если необходимо принять решение – принять его по тому, что действительно известно, а не по тому, что в этот час громче всего передается от одного к другому.

.

– А священнику разве проще? Ему ведь могут написать в любое время. Кто-то просит молитвы, кто-то ищет близкого, кому-то просто больше не к кому обратиться. Разве священник имеет право сказать человеку: ”Я отвечу потом”?

.

– Иногда имеет, а иногда должен. Если человеку нужна помощь сейчас, конечно, нельзя откладывать ее ради собственного удобства. Но не всякая просьба требует ответа в ту же минуту. Если отвечать всем сразу и в любое время, постепенно исчезает не только отдых. Исчезает сам день.

Священник начинает жить чужими часами: у одного ночь, у другого тревога, у третьего беда, у четвертого вопрос. И вот уже собственное утро начинается не с него самого, а с чужого сообщения. Человек может годами помогать другим и однажды обнаружить, что сам уже не знает, когда у него день, когда ночь и когда можно просто помолчать. Это не значит, что он должен стать равнодушным. Иногда, чтобы продолжать быть рядом с людьми, нужно сохранить в себе человека, который способен быть рядом.

.

– Но разве сон, еда или несколько минут без телефона действительно что-то меняют, когда вокруг происходит гораздо больше? У человека может быть разрушен дом, он может не знать, где его близкие, а мы говорим ему о простых вещах, будто они имеют значение.

.

– Они не меняют войну. Они меняют то, как человек в ней живет.

Я помню одного человека, который сказал мне: ”Я уже не помню, когда у меня был нормальный день”. Он просыпался и сразу брал телефон, потом работал, постоянно отвлекаясь на новости и сообщения, вечером снова все читал и ложился спать рядом с телефоном. Каждая отдельная вещь казалась необходимой, и ни в одной из них не было ничего особенного. Но вместе они отняли у него весь день.

Мы не стали устраивать ему новую жизнь. Просто договорились о нескольких простых вещах: новости смотреть тогда, когда они действительно нужны, во время еды не брать телефон без необходимости, вечером оставлять немного времени без работы и сообщений, перед сном прочитать короткую молитву. Через несколько дней он сказал: ”Я впервые за долгое время почувствовал, что у меня есть день”.

.

– Но если у человека столько проблем, разве несколько спокойных минут не покажутся ему почти издевательством? Что изменят эти минуты, если завтра снова может случиться то же самое?

.

– Человеку вообще не дано решить всю жизнь за один день. Но в беде ему часто кажется, что он должен сделать это именно сейчас, потому что неизвестно, что будет дальше. От этого он хватается за все сразу и, в конце концов, не может сделать даже того, что действительно было нужно.

Не нужно презирать малое только потому, что оно не исправляет большого. Когда человек ест, спит, разговаривает с близким, работает, молится, он не делает вид, будто войны нет. Он сохраняет в себе ту часть жизни, которую беда еще не отняла. Иногда это и есть настоящая стойкость, только человек не сразу понимает ее цену.

.

– А если прежнего порядка уже не будет? Если человек потерял дом, уехал в другой город или страну, живет в чужом месте, и каждый день не знает, где окажется дальше, разве можно говорить о каком-то прежнем ритме?

.

– Прежнего может и не быть. И не надо заставлять человека возвращаться туда, чего больше нет. Нужно искать тот порядок, который ему доступен сейчас.

Утро может быть не таким, как прежде. Работа может стать другой. Дом может оказаться временным. Молитва может быть короче. Но человеку все равно нужно знать, что день начался и что у него когда-нибудь наступит вечер. Ему нужно место, где он не только ждет следующего события, но немного живет.

...Православная жизнь всегда знала эту простую вещь. У нее есть свой ритм: утро и вечер, труд и отдых, будни и воскресенье, пост и праздник. Это не украшение спокойной жизни. Человеку недостаточно знать, во что он верит. В какой-то момент вера должна войти в самую обычную жизнь – в то, как он просыпается, работает, отдыхает, встречает близких и заканчивает день.