ВОЙНА И МИР

Мы не должны любопытствовать о тайне будущего века сверх того, что открыто Церкви. Но исповедуем воскресение мертвых и знаем, что человеческое тело не является ненужной оболочкой. Человек призван ко спасению целиком, и потому повреждение тела не отменяет его достоинства и не выводит его за пределы любви Божией.

Христос не стыдится Своих ран. Это не значит, что человек обязан полюбить собственную боль или сделать ее предметом гордости. Это значит другое: рана не делает его неполноценным или чужим Богу. Крест был реальным, но не стал последним словом.

.

– Отче, а что сказать умирающему.

.

– Не надо объяснять ему смерть. Перед ней слова быстро становятся бледными. Нужны исповедь, Причастие, молитва и человек рядом, который не испугается его страха.

Смерть остается страшной, потому что человек расстается со всем, что любил и знал. Но после Христа, она уже не закрытая дверь. Господь Сам вошел туда, куда теперь идет человек, и потому самое страшное место человеческой жизни уже не осталось без Бога.

Перед смертью надежда очищается от всего лишнего. Она уже не говорит: ”Я еще поправлюсь, вернусь домой, все будет как прежде”. Она остается почти без слов: ”Господи, я больше ничего не держу. Держи меня Ты”.

Вот к этому и надо помочь человеку прийти. Помочь отдать себя Христу. Потому что последнее дело человека перед смертью – уже не удержать жизнь, а доверить ее Тому, Кто дал ее и Кто сильнее смерти.

.

После этих слов Савватий больше не спрашивал. За окном медленно темнело, и лица молодых людей на фотографии постепенно уходили в полумрак. Зосима положил снимок между страницами книги и подошел к иконе уверения апостола Фомы. На руках Христа были видны следы гвоздей. Они свидетельствовали о действительно пережитом страдании, и не говорили о поражении.

.

+

16. ВОЗВРАЩАЮЩИЙСЯ

.

”Мир оставляю вам, мир Мой даю вам”

Ин. 14:27

.

Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме и спросил,

– Почему человеку порой так трудно вернуться домой, хотя именно об этом возвращении он мечтал. Самое страшное, казалось бы, осталось позади: он жив, вокруг семья, на улице нет той опасности, к которой он привык. И все же обычный день внезапно оказывается чужим, а мир, которого он ждал, почему-то не приносит ожидаемого мира внутри.

.

– Потому что домой всегда возвращается уже не тот, кто когда-то уходил, – сказал Зосима. – И дом все это время тоже не стоял неподвижно. На войне человек учится выживать; дома ему снова предстоит учиться жить. Там многое подчинено необходимости: заметить опасность, понять приказ, помочь товарищу, решить, что делать в ближайшую минуту. Здесь нужно проснуться, поговорить с ребенком о школе, сходить в магазин, выслушать жену, выполнить обычную работу. Для того, кто долго жил на пределе, именно простота мирного дня сначала может показаться почти бессмысленной.

.

– Получается, свобода тоже бывает тяжелой?

.

– Намного тяжелее, чем кажется. Необходимость часто сама задает направление, а свобода спрашивает, что ты изберешь, когда никто не ставит перед тобой готовую задачу. Вернувшемуся приходится самому решать, ради чего вставать утром, за что отвечать, чему отдавать силы. Иногда он говорит: ”Мне здесь скучно”, хотя скучает не столько по войне, сколько по ясности, которую давала крайняя необходимость. Там почти каждый день отвечал на вопрос ”что делать сейчас”. Здесь возвращается гораздо более трудный вопрос: ”Как мне жить?”

.

Савватий немного помолчал.

– А если после этого мирные люди начинают его раздражать? Он слышит, как кто-то переживает из-за ремонта, денег или неудачного отпуска, и думает: ”Вы ничего не знаете о настоящей беде”. Потом из раздражения рождается другое: ”Я видел жизнь такой, какая она есть, поэтому имею больше права судить”.

.

– Большое страдание действительно меняет масштаб вещей. После смерти товарища чужая жалоба на разбитый телефон может показаться почти оскорбительной. Но здесь легко спутать глубину опыта с нравственным превосходством. Пережитое может сделать человека мудрее, но не делает его непогрешимым. Оно дает право свидетельствовать о собственной дороге, но не дает знания чужой души.

Ты не знаешь, почему другой не был там, кого он похоронил, кого спасал дома, какую болезнь перенес, и какую ответственность нес. Если война научила глубже видеть другого – это приобретение. Если научила презирать всякого, кто жил иначе, значит, она продолжает отнимать у человека то, что не смогла отнять сразу.

Страдание не является дипломом нравственного превосходства.

.

– А если простить тех, кто жил обычно, все равно трудно? Он видит фотографии: кто-то смеялся, женился, праздновал, строил дом, пока его товарищи погибали.

.

– Здесь важно различать равнодушие к чужой беде и саму продолжающуюся жизнь. Бывает трусость, бывает нажива на войне, бывает бессердечие – все это требует своей оценки. Но сам факт, что человек растил детей, работал, смеялся или радовался весне, не является преступлением против того, кто был на войне.

Вернувшемуся трудно принять, что мир без него продолжался. Но в этом есть и милость. Если бы все остановилось в тот день, когда он ушел, возвращаться было бы некуда.

.

– А что происходит в семье? Мужчина уходит человеком, за которым оставалось последнее слово, а возвращается и видит, что жена годами все решала сама, дети привыкли спрашивать ее. Ему кажется, что он потерял свое место.

.

– Потерял прежнюю форму своего места, но не обязательно саму семью. Жена научилась принимать решения не против него, а потому, что кто-то должен был их принимать. Дети выросли не назло отцу. Если он попытается одним приказом вернуть прежний порядок, то может разрушить именно то, что хотел восстановить.

Особенно больно, когда ребенок, который годами ждал отца, после возвращения начинает его бояться. Резкий голос, вспышка раздражения, неожиданное движение – и ребенок отступает. Отцу трудно вынести это без обиды: ”Я вернулся к тебе, а ты меня боишься”. Но ребенку нельзя приказать не бояться. Ему нужно заново получить опыт безопасности рядом с отцом.

Поэтому новая близость начинается с простого: посидеть рядом, погулять, почитать, выполнить обещание. А если отец сорвался и напугал ребенка – попросить прощения. Отцовство не отменяет совесть. Слова ”прости, я тебя напугал” не разрушают авторитет; они показывают, что сила способна отвечать за себя.

.

– А если человек сам не понимает, почему стал резким? Хлопнула дверь – он уже кричит. Кто-то подошел сзади – он почти готов ударить. Слабость другого, иной темп жизни раздражают его.

.

– Некоторые реакции, полезные среди постоянной опасности, действительно плохо переносятся в мирную жизнь. Там мгновенная жесткость и настороженность могли помочь выжить. Дома та же привычка способна ранить жену и ребенка. Здесь не нужно заново решать весь вопрос о добре и зле; достаточно честно различить: что требует лечения, а что требует ответственности. Состояние нуждается в помощи, поступок – в ответе совести.

.

– А как снова научиться принимать всерьез чужую маленькую боль после того, как видел большую?

.

– Не каждая беда велика, но каждый человек заслуживает человеческого отношения. Ребенку не нужно сначала увидеть смерть, чтобы иметь право плакать над сломанной игрушкой. Жене не нужно пройти фронт, чтобы ее усталость стала достойна твоего внимания. Возвращение к мирной жизни требует снова научиться видеть не только масштаб события, но и самого человека.