ВОЙНА И МИР

.

– А если вернувшийся вообще не хочет ничего рассказывать? Жена спрашивает, священник спрашивает, знакомые: ”Ну расскажи, как там было”. Обязан ли он говорить?

.

– Нет. Не всякое молчание – бегство. Есть вещи, которые трудно выразить; есть чужие истории, которые вообще нельзя присваивать себе; есть то, что не нужно рассказывать детям. Супружеская близость не означает обязанности предоставить полный отчет обо всем увиденном, а пастырская забота не дает права на любопытство...

Опасно другое: когда молчание перестает охранять рану и начинает строить стену. Жене не обязательно знать все подробности, чтобы услышать правду: ”После того, что было, я плохо сплю”, ”Мне страшно, когда подходят сзади”, ”Моя резкость не означает, что я тебя разлюбил, но мне нужна помощь”. Иногда честность начинается не с рассказа о прошлом, а с признания того, что прошлое продолжает делать с тобой сегодня.

.

– А товарищи? Рядом с ними ведь ничего объяснять не приходится.

.

– Поэтому тяга к ним естественна. Люди, вместе прошедшие через край жизни, знают друг друга особым знанием. Такая дружба может поддерживать, но важно, куда она ведет. Хороший товарищ помогает жить дальше; связь становится опасной, когда существует только для того, чтобы снова и снова уходить из настоящего в прошлое.

...То же относится к тяге обратно к опасности. Там человек мог чувствовать себя предельно собранным и нужным: вот задача, вот товарищи, вот ближайший час. Мирная свобода гораздо менее определeнна. Поэтому опасность иногда начинает казаться настоящей жизнью, а спокойствие – ее бледной копией.

.

– Значит, можно хотеть вернуться не потому, что это долг, а потому, что не умеешь жить без войны?

.

– Именно этот вопрос и стоит однажды себе задать. Не всякое возвращение туда является бегством от мира. Но если человек ищет опасность только потому, что в мирной жизни встречается с собственной пустотой, новая опасность ее не исцелит. Порой мужественнее остаться там, где никто не отдает приказов, и самому научиться отвечать за день.

...Отсюда бывает и алкоголь: хочется хотя бы ненадолго выключить все внутри. Человек ищет не напиток, а тишину. Сначала средство помогает ему на время заглушить напряжение, потом само начинает диктовать условия. Свобода обнаруживается не в возможности исполнить всякое желание, а в способности не делать того, что тебя разрушает.

...Если человек уже не может остановиться сам, здесь нужна реальная помощь. И лучше не повторять привычную гордую формулу ”я сам”, когда именно одиночество стало частью беды. Помощь должна возвращать человеку свободу, а не заменять ему жизнь.

Поэтому так важен обычный труд, если здоровье позволяет. Не для того, чтобы доказать обществу собственную полезность, а ради связи между свободой и ответственностью: пообещал – сделал, ошибся – исправил, потрудился – увидел плод. На войне многое совершалось потому, что было необходимо. В мирной жизни человек постепенно учится делать добро потому, что сам его избрал.

.

– А имеет ли он право однажды перестать быть ”воином” для всех? Сказать: ”Я сделал то, что должен был, а теперь хочу быть учителем, садовником, отцом, обычным прихожанином. Не спрашивайте меня больше о войне”.

.

– Имеет. Воинский опыт остается частью биографии, но не обязан становиться пожизненной профессией души. Никто не должен до конца жизни доказывать окружающим, что однажды был мужественным.

...Показная благодарность тоже способна тяготить. Медали, речи и фотографии имеют смысл, если за ними стоят память, справедливость и реальная забота. Но если сегодня человека благодарят перед камерами, а завтра он не может добиться необходимого лечения, торжественных слов становится слишком много. И все же вернувшемуся важно не сделать общественное признание мерой собственной жизни. Люди обязаны помнить и исполнять свои обязательства, но ни одно общество не способно окончательно определить цену человеческой жертвы.

.

Савватий некоторое время молчал, потом спросил:

– А что делать человеку, если он вернулся не только с тем, что сделали с ним, но и с тем, что сделал он сам? Бывают поступки, которые невозможно забыть. И человек говорит: ”Мне приказали”, но совесть все равно не молчит.

.

– Здесь опасны две крайности. Первая – заранее оправдать все одним словом ”война”. Вторая – судить человека, не зная обстоятельств. Перед Богом имеет значение, что он знал, чего не знал, насколько был свободен, что ему приказали, мог ли он поступить иначе. Но сам факт приказа не уничтожает человеческую совесть.

...Священник не должен превращать исповедь в военный суд, однако и дешевое оправдание не помогает покаянию. Нужно честно различить, где была личная ответственность, а где человек принимает на себя то, чего не выбирал. Правда необходима именно потому, что только она позволяет каяться в своем и не присваивать себе чужого.

.

– А если человек покаялся, исповедал грех, но продолжает думать: ”Я больше не имею права жить нормально”?

.

– Тогда ему еще предстоит научиться принимать милость Божию. Покаяние не означает забыть совершенное или назвать его маловажным. Оно означает обратиться от греха к Богу. Если человек искренне исповедал вину, старается исправить то, что возможно, принимает последствия своих поступков, но затем назначает себе пожизненную казнь, возникает опасность поставить собственный приговор выше Божьего милосердия.

Отчаяние иногда надевает одежду смирения: ”Мне нет прощения”. Но смирение говорит иначе: ”Я не оправдываю содеянного и не объявляю свое зло сильнее милости Христовой”. Прошлое может остаться раной совести, которая хранит от повторения греха; оно не обязано становиться запретом на дальнейшее добро.

.

– А если после войны изменилась сама вера? Раньше человек легко молился, знал привычные ответы, а теперь многие слова кажутся ему слишком легкими перед тем, что он видел.

.

– Не всякая перемена веры есть ее потеря. Иногда прежние слова перестают быть автоматическими, потому что вопросы стали настоящими. Вера может стать тише, труднее, но и правдивее. Человек уже не удовлетворяется красивой фразой только потому, что раньше привык ее повторять.

Иногда молитва сокращается до ”Господи, помилуй”, а иногда остается просто стояние в храме без прежнего чувства. Пусть стоит. Православная жизнь держится не только на переживаниях, но на верности Христу, Который остается Тем же и тогда, когда человеческое сердце проходит через тьму.

.

– А если среди своих от него требуют ненависти? Говорят: ”После того, что было, ты обязан ненавидеть”. А он больше не хочет жить этим.

.

– Вот здесь миротворчество становится особенно трудным, потому что речь идет не о чужом давлении, а о давлении своих. Ненависть иногда превращается в знак принадлежности: если ты с нами – ненавидь вместе с нами.

...Миротворчество не означает назвать зло добром или отказаться от правды и справедливости. Но оно требует не позволить справедливому гневу стать разрешением на ложь, унижение и новую жестокость. Иногда миротворец – тот, кто отказался повторить неправду, сказанную ”нашими”, кто не превратил происхождение человека в готовый приговор, кто не передал ребенку вместе с памятью обязанность ненавидеть.

Среди своих это требует особого мужества.

.

– Получается, мирная жизнь вообще может требовать не меньшего мужества, чем война?

.

– Другого мужества. На войне оно заметно: человек идет туда, где опасно, прикрывает товарища, выдерживает то, от чего хочется бежать. В мирной жизни многие мужественные поступки никто не увидит: не унизить жену, когда внутри все кипит; попросить прощения у ребенка; признать зависимость и пойти лечиться; спокойно работать там, где никто не назовет тебя героем; отказаться от права быть всегда правым только потому, что видел больше других.