ВОЙНА И МИР

...Правду нельзя путать с жестокостью. Можно быть правдивым и бережным. Иногда сказать: ”Состояние очень серьезное” достаточно, пока человек сам не спросит дальше. Но сострадание не требует делать его последним человеком, которому разрешено знать о собственной жизни.

.

– А если он знает? Допустим, человек болен и надеется на чудо, но одновременно пишет завещание, распределяет дела, объясняет сыну, где лежат документы. Не будет ли это признанием: я уже не верю, что Бог может исцелить?

.

– Почему же? Готовиться к смерти – не значит перестать надеяться на жизнь.

Христианин знает, что смерть существует, даже когда совершенно здоров. Тем более нет неверия в том, чтобы при тяжелой болезни привести дела в порядок. Надежда на чудо не требует вести себя так, будто смерти не бывает. Иначе вера превращается в запрет смотреть на действительность.

Можно молиться об исцелении и одновременно примириться с братом, составить завещание, поговорить с детьми, исповедоваться и причаститься. Чудо Божие не нуждается в том, чтобы человек оставлял после себя беспорядок как доказательство своей веры.

.

– Но разве такое приготовление не означает внутренне сдаться?

.

– Иногда сдается как раз тот, кто отказывается смотреть правде в глаза, потому что без определенного исхода его вера рушится. Христианская надежда свободнее. Она просит: ”Господи, исцели”, – и одновременно способна сказать: ”Да будет воля Твоя”, не превращая эти слова в безразличие.

Надежда доверяет Богу будущее. Отрицание требует от будущего вернуть именно тот вариант жизни, без которого мы отказываемся его принять.

.

– Отче, а что священник вообще может сказать человеку, который лежит после ранения и уже знает, что прежней жизни не будет? Он потерял руку или ногу, не может сам встать, зависит от чужой помощи, смотрит на свое тело и говорит: ”Не утешайте меня. Вы все равно не вернете мне того, что я потерял”. Неужели здесь от священника остаются только молитва и общие слова о терпении?

.

– Если священник приходит к раненому только затем, чтобы объяснить ему, почему надо терпеть, лучше иногда сначала помолчать. Человек и без нас знает, что ему больно. Ему не нужно еще одно доказательство того, что его страдание имеет правильный духовный смысл. Порою первое добро священника состоит в том, чтобы не спешить превращать чужую рану в проповедь.

Раненый человек часто боится не только боли. Он боится, что теперь весь он будет называться своей раной. Вчера он был отцом, мужем, сыном, работником, товарищем, человеком, который сам открывал дверь, нес сумку, поднимал ребенка на руки. Сегодня вокруг него говорят: ”ампутация”, ”реабилитация”, ”протез”, ”процент утраты”, ”что сможет делать”. Все это необходимо, но человек может однажды услышать во всем этом страшное: ”Теперь ты прежде всего тот, у кого чего-то нет”.

...Не надо убеждать раненого, что потеря невелика. Велика. Если человек потерял руку, нельзя утешать его словами: ”Главное, что жив”. Он и сам знает, что жив, но сегодня ему больно от того, чего больше нет. Милосердие не начинается с уменьшения чужой беды. Оно начинается с того, что ты позволяешь беде быть такой большой, какой она стала для человека, и все-таки не позволяешь ей стать всем человеком.

.

– Человеку после тяжелого ранения иногда кажется, что тело предало его. Он смотрит вниз и не узнает самого себя.

.

– Тогда священник может напомнить не отвлеченное учение, а очень простую евангельскую правду: Сын Божий спасал человека не без тела. Он уставал, жаждал, терпел боль, был избит и распят. И после Воскресения ученики увидели на Его теле следы ран. Раны не исчезли из Его истории, но перестали быть знаком поражения...

Только и это надо говорить осторожно. Христовы раны не означают, что человек обязан полюбить свое увечье или благодарить за потерю так, будто она сама по себе добро. Крест не становится добром оттого, что на нем распяли Христа. Добро в другом: даже Крест не смог отнять у Него жизнь навсегда. Поэтому и человеческая рана не получает права сказать последнее слово о человеке.

.

– А если раненый перестает молиться? Говорит: ”Я раньше просил Бога сохранить меня, молился перед выходом, а теперь не хочу ничего просить”. Надо ли возвращать его к молитве?

.

– Не тащи человека к Богу за руку так, будто Бог от него далеко, – сказал Зосима. – Иногда раненый уже стоит перед Ним гораздо ближе, чем сам понимает. Его ”почему?”, его гнев, даже его молчание могут быть честнее привычных молитвенных слов.

...Псалтирь не состоит из одного ”слава Богу за все”. Там человек и благодарит, и плачет, и спрашивает, почему Бог словно скрывается. Церковь сохранила эти слова именно потому, что перед Богом можно стоять не только тогда, когда сердце уже успокоилось. Иногда человеку нужно сначала сказать: ”Мне больно. Я злюсь. Я не понимаю Тебя”. Если это сказано Богу, разговор уже начался...

Не требуй от раненого красивой веры. Вера после большой беды часто становится очень маленькой. Человек больше не может читать длинное правило, не чувствует прежнего тепла, не знает, как благодарить. Пусть пока скажет одно: ”Господи, я здесь”. И такой молитвы достаточно на целый день...

Тебе вообще надо помнить, что не вся духовная помощь совершается словами. Можно помочь человеку исповедоваться, если он сам хочет и если совесть его действительно зовет к покаянию. Можно причастить. Можно помолиться рядом. Можно поговорить с семьей, если раненый просит. Можно просто прийти еще раз, когда первые посетители уже исчезли и начинается долгая жизнь после больницы. Часто именно тогда человеку особенно трудно, потому что подвиг спасения закончился, а будни с новым телом только начались.

Место священника: помочь человеку не потерять перед Богом самого себя.

.

А смирение?..

.

– В смирении – великая сила, именно туда приходит Божия милость... Но нельзя требовать: ”Смиряйся!” Настоящее смирение не любит приказов. В нем постепенно человек начинает видеть: моя ценность не кончается вместе с моей самостоятельностью. Я все еще могу любить, благодарить, молиться, слушать, воспитывать ребенка, быть рядом с другом, принимать любовь другого человека. После ранения человек впервые понимает, что любовь – это не только то, что он способен дать. Это еще и то, что он способен принять.

.

– Значит, главная помощь священника раненому – вернуть надежду?

.

– Я бы сказал иначе. Не вернуть готовую надежду, а не дать человеку принять отчаяние за окончательную правду о себе.

Надежду нельзя вложить в человека словами, как лекарство в стакан. Она рождается очень медленно. Сегодня человек согласился поговорить. Завтра попросил открыть окно. Через неделю сам захотел увидеть ребенка. Потом впервые спросил, что будет дальше. Такие вещи кажутся маленькими, но именно так жизнь возвращается в человека.

Священник должен уметь замечать это и не торопить. Не говорить: ”Вот видишь, уже все хорошо”. Ничего еще не хорошо. Но человек уже смотрит не только назад.

Христос никогда не обращался с больным как с одной болезнью. Перед Ним всегда оставался человек. Наверное, и пастырская помощь начинается там же: не с вопроса, как скорее сделать раненого прежним, а с готовности увидеть того, кем он остается теперь перед Богом.

Савватий долго молчал, а потом спросил:

– Что же раненый может увидеть во Христе, когда смотрит на свое тело и понимает, что оно уже никогда не будет прежним?

.

Зосима поднял глаза к образу Спасителя.

– Здесь находится самый глубокий ответ. Сын Божий не спас человека издалека. Он истинно воспринял человеческую природу: уставал, алкал, жаждал, терпел боль; Его тело было избито и пригвождено ко Кресту. И когда Христос воскрес, Крест не оказался вычеркнутым из Его истории. Апостолы узнавали Воскресшего Господа, видя следы ран.