ВОЙНА И МИР

.

– Может почувствовать такую злость, и первое движение сердца не надо сразу превращать в приговор. Когда тебе самому трудно сделать шаг, чужая легкая походка действительно может ранить. Когда больше не можешь поднять сына на руки, больно видеть, как другой отец подбрасывает своего ребенка. Сначала в этом часто не ненависть, а плач по утраченному...

Но дальше начинается ответственность. Чужое здоровье не виновато в твоей ране. Зависть рождается не тогда, когда ты думаешь: ”У него есть то, чего у меня больше нет”, – а когда появляется второе желание: ”Пусть и у него этого не будет”. Здесь рана пытается захватить уже не тело, а отношение к миру. Нельзя приказать себе не чувствовать боль при виде чужого благополучия, но можно не делать чужое благополучие виновным в собственной беде.

.

– А если злость обращается уже к Богу? Если прежние молитвы раздражают и человек спрашивает: ”Почему это случилось со мной?”

.

– Мы исповедуем Промысл Божий, но это не значит, что нам открыта тайна каждого конкретного страдания. Слова ”это тебе для смирения”, ”так было нужно”, ”Бог хотел тебя чему-то научить” могут оказаться не верой, а нашей неспособностью вынести чужой вопрос...

Пусть человек скажет Богу правду: ”Мне больно. Я не понимаю”. В Гефсимании Христос не изображал бесчувствия перед страданием, и потому христианину не требуется изображать перед Богом состояния, которого в нем нет. Иногда молитва сжимается до нескольких слов: ”Господи, помоги”. Бывает, что и слов почти не остается. Но молчание человека перед Богом еще не означает отсутствия Бога рядом с человеком.

.

– А если он говорит уже страшнее: ”Зачем меня вообще спасли? Лучше бы я погиб”?

.

Лицо Зосимы стало серьезным.

– Такие слова нельзя принимать за фигуру речи и нельзя отмахиваться: ”Не говори глупостей”. За ними может стоять отчаяние, мучительная боль, бессонница, ощущение собственной ненужности, а иногда и реальное желание умереть. Здесь пастырь, прежде всего, обязан беречь жизнь.

.

– Но что тогда сказать о самой жизни, если он отвечает: ”Вы не понимаете, что мне теперь с ней делать”?

.

– Не обещать ему, что завтра все станет ясным. Иногда задача скромнее: помочь прожить сегодняшний день, принять лекарство, поесть, позволить кому-то остаться рядом, пережить ночь. Большой смысл часто возвращается через малое: через ребенка, которому понадобился отец; через работу, которая снова стала возможной; через человека, которому ты неожиданно оказался нужен. Жизнь остается Божиим даром и тогда, когда больной пока не способен переживать ее как дар.

.

– А если за этими словами другое: ”Почему я жив, а они погибли?” Он вернулся раненым, но все равно считает, что не имел права вернуться.

.

– Вина выжившего мучительна потому, что человек принимает собственную жизнь как будто вместо чужой. Он спрашивает: ”Почему я? Чем я лучше?” – и, не находя ответа, начинает расплачиваться за спасение: запрещает себе радость, покой, семью, будущее, словно обязан понемногу умереть вслед за погибшими.

Если в прошлом есть конкретный поступок, требующий покаяния, это отдельный разговор. Но само по себе то, что человек остался жив, не является грехом. Нельзя покаяться в том, что не ты решал, кому вернуться.

...Память о погибших может стать верностью, но перестает быть ею, когда требует уничтожить оставшуюся жизнь.

.

– Тогда как благодарить Бога за собственное спасение? Один говорит: ”Господь меня сохранил”, а рядом мать того, кто не вернулся.

.

– Благодарить за свою жизнь можно, но нельзя из собственного спасения делать объяснение чужой смерти. Мы не знаем, почему один вышел из опасности, а другой погиб. Благодарность не должна превращаться в тайное превосходство: ”Меня сохранили, потому что я особенно нужен”.

Гораздо смиреннее сказать: ”Господи, благодарю Тебя за этот день. Помяни тех, кто не вернулся, и научи меня прожить оставшуюся жизнь не напрасно”. Такая благодарность становится не преимуществом, а ответственностью.

.

– А может случиться обратное? Раненый сначала стыдится своей беспомощности, а потом привыкает к особому отношению. Ему уступают, его благодарят, государство дает льготы – и рождается мысль: ”После того, что я перенес, мне теперь все должны”.

.

– Может. Страдание само по себе никого не делает святым. Есть помощь, которую человек вправе принимать без стыда: лечение, протезирование, реабилитацию, положенные выплаты, льготы, жилье. Это вопрос справедливости, а не милостыни. Но право на поддержку не превращается в право унижать. Рана может стать аргументом в каждом споре: ”Ты не был там, значит, молчи”, – или средством управлять семьей: ”После того, что я отдал, вы обязаны делать, как я хочу”. Тогда боль превращается во власть...

.

– А сама история его ранения кому принадлежит? Если он рассказал жене ночью то, о чем никому больше не говорил, может ли она потом пересказать это родственникам? Или священник взять услышанное для проповеди, не называя имени?

.

– Доверенная боль не становится нашей собственностью. Близость открывает чужую уязвимость, но не дает права ею распоряжаться. В отношении исповеди граница абсолютна: тайна исповеди не принадлежит священнику. Но и вне Таинства пастырю нужна осторожность. Иногда человек узнает свою историю и без имени. Когда возможно спросить разрешения, лучше спросить, чем решить за другого, что его страдание теперь должно послужить чужому назиданию.

.

– Отче, получается, самое главное – чтобы рана не стала именем человека?

.

– Да. Сначала она занимает все пространство потому, что болит; потом вокруг нее строятся лечение, разговоры, планы. И человек незаметно начинает говорить о себе уже не ”у меня есть рана”, а ”я – это моя рана”. Но рана знает один день человеческой жизни. Бог знает человека целиком.

До этого дня были детство, любовь, дружба, работа, ошибки, добрые дела, обещания. После него история тоже продолжается. Пережитое нельзя вычеркнуть, но нельзя и отдать ему все место.

...Рана – часть истории, а не имя.

.

– А если время от времени она снова начинает болеть? Человек давно научился жить, работал, растил детей, привык к протезу, а потом тело стареет и все возвращается.

.

– Тогда ему приходится еще раз узнать, что принятие не завершается однажды навсегда. Мы любим представлять восстановление как прямую дорогу: сначала плохо, потом лучше, потом человек ”вернулся”. Но тело имеет свою историю и стареет вместе с нами. Старые повреждения напоминают о себе, протез требует замены, то, что прежде давалось легко, снова требует помощи.

Это не делает прежние годы напрасными. Жизнь вообще не движется только от слабости к силе. Верность состоит не в том, чтобы однажды навсегда победить немощь, а в том, чтобы и новую немощь не принять за окончательный приговор самому себе.

.

– А если врачи уже понимают, что человек умирает, а родственники говорят священнику: ”Только не говорите ему. Пусть надеется”?

.

– Такой вопрос нельзя решать одной формулой, потому что человек имеет право на бережность, но надежда не строится на намеренном обмане. Бывает информация, которую врач сообщает постепенно, учитывая состояние больного. Бывает человек сам не хочет знать подробности и просит говорить с близким. Все это требует рассудительности. Но делать священника участником заранее придуманной лжи опасно.

Человеку может быть нужно время, чтобы принять тяжелую правду. Это не означает, что его следует лишать самой возможности распорядиться оставшимся временем: поговорить с детьми, примириться, исповедоваться, причаститься, решить земные дела, проститься.