ВОЙНА И МИР

...И не требуй от него доказывать память страданием. Если завтра он будет бегать во дворе, это не значит, что он забыл погибшего друга. Если засмеется через час после слез, он не предал его. Детская душа не может долго стоять под тем весом, под которым взрослый иногда остается месяцами. Она отходит в игру и радость, чтобы не разрушиться.

...У горя нет обязанности все время выглядеть как горе.

...То же и с погибшим отцом. Взрослые говорят: ”Твой папа герой”. И, может быть, это совершенно справедливо. Но страна потеряла защитника, товарищи потеряли своего, жена потеряла мужа, а ребенок потерял папу. Не надо заставлять его переживать все эти утраты одинаково. Для него главное не звание, не награда и не слова, сказанные на похоронах. Он помнит, как отец поднимал его на руки, не купил обещанную игрушку, смеялся, сердился, сидел рядом за столом...

Если ребенок говорит: ”Зачем папа ушел, если меня любил?” – не обличай его за неблагодарность. Он может любить отца и сердиться на него одновременно. Человеческое сердце вообще редко состоит из одного чистого чувства. Мы часто пытаемся сделать память красивее, чем жизнь, и этим делаем ее тяжелее.

...Память, которая запрещает правду сердца, становится ношей.

Пусть ребенок скажет: ”Я сержусь”. Даже Богу пусть скажет. В молитвах Церкви есть не только благодарность. Там есть ”почему?”, ”доколе?”, ”где Ты?” Значит, Господь допускает человека к Себе не только тогда, когда тот уже научился чувствовать правильно.

И не лишай ребенка радости ради памяти. Иногда взрослые говорят подростку: ”Какие праздники? Люди погибают”. Девочка после похорон отца смеется с подругой, а мать думает: ”Неужели уже забыла?” Но ребенок не обязан непрерывно страдать, чтобы доказать любовь.

...Детская радость не оскорбляет умерших. Она говорит только о том, что смерть еще не стала законом всей жизни...

Христос принимал детей не в мире, где никто не умирал. В том мире тоже были болезни, насилие, сироты, бедность, несправедливость. И все же Он не требовал, чтобы ребенок сначала перестал быть ребенком и только потом подошел к Нему. В этом есть большая тайна: жизнь перед Богом не начинается после того, как человек перестал радоваться земному. Иногда именно способность снова увидеть птицу, игрушку, друга, вечерний свет сохраняет в ребенке то живое, что война хотела отнять.

Зосима поправил лежавшую на столе книгу.

– Бывает и другая тяжесть. Ребенку становится стыдно не за свои чувства, а за своего отца. Кто-то сказал: ”Твой отец сдался”. Или: ”Твой отец сделал то-то”. Или взрослые вокруг обсуждают плен, чужой поступок, обвинение, и ребенок вдруг чувствует, будто чужая вина переходит на него вместе с фамилией.

Сын не становится виноватым отцовской виной и не становится святым отцовской святостью. Перед Богом у каждого свое сердце.

Если отец действительно совершил зло, не нужно строить для ребенка жизнь на лжи. Но и делать ребенка продолжением отцовского греха нельзя. Он не выбирал этого поступка и не отвечает за него. Люди очень любят приклеивать к человеку чужое имя: сын героя, сын предателя, сын преступника, сын пленного. А Христос смотрит на самого ребенка.

...Особенно осторожно надо говорить о плене. Не вкладывайте детям в голову страшную мысль, будто отцу лучше было погибнуть, чем вернуться живым. Жизнь человека не становится позором оттого, что чужое воображение хотело для него другого конца. Если есть вина – у нее есть свое имя. Если вины нет – тем более нельзя создавать ее из слуха и стыда. Но ребенок в любом случае не обязан оправдывать свое право любить отца перед чужими людьми.

.

– А если отец все-таки возвращается, но ребенок его боится? Годами ждал, рисовал ему рисунки, спрашивал, когда приедет, а потом папа приходит домой – и ребенок прячется за мать. Говорит громче, двигается иначе, может вспылить. Родным больно: ”Ты же так ждал”. Как объяснить им, что ребенок не предал отца своим страхом?

.

– Ничего объяснять ему не надо, – ответил Зосима. – Надо дать время. Ребенок ждал человека из своей памяти. А вернулся живой человек, который за годы изменился. И сам ребенок уже другой. Родство возвращается через дверь сразу, а близость иногда входит очень медленно...

Не говори: ”Это же твой папа, чего ты боишься?” Страх не исчезает от родства. Если ребенок вздрагивает от громкого голоса, не заставляй его идти на руки ради того, чтобы взрослым стало легче. Отцу тоже может быть больно, но любовь иногда начинается с того, чтобы не требовать немедленной награды за свое возвращение.

Пусть они сначала сделают что-нибудь простое. Починят игрушку, сходят за хлебом, посмотрят рисунок. Не надо сразу возвращать все прежние отношения, будто их можно поставить на старое место одним движением. После долгой разлуки люди иногда знакомятся заново. И ребенок имеет на это не меньше права, чем взрослый...

Но бывает и наоборот: ребенок так боится причинить отцу лишнюю боль, что перестает рассказывать ему собственную жизнь. Говорит матери: ”Не говори папе, что я плакал. Ему там и так трудно”. Не просит ничего. Скрывает обиды в школе. Думает: мои беды маленькие по сравнению с тем, что переживает отец.

Тут взрослые легко восхищаются: ”Какой заботливый”. А мне тревожно, когда ребенок слишком рано начинает беречь взрослых от самого себя. Ребенок не должен заслуживать право быть ребенком тем, что никому не мешает.

...Отец на войне остается отцом не только тогда, когда защищает семью от большой беды. Он остается отцом и тогда, когда может выслушать рассказ о потерянном карандаше. Нам смешно сравнивать карандаш с войной. А ребенок не сравнивает. Для него его жизнь состоит именно из таких вещей.

...После смерти отца тоже нельзя превращать сына в нового главу семьи. Часто ему говорят: ”Теперь ты мужчина, теперь ты должен беречь маму”. Это звучит как доверие, но может лечь на ребенка камнем. Он сын своей матери, а не ее муж. Он брат младшей сестры, а не ее отец.

Я знал мальчика, который после смерти отца стал удивительно серьезным. Перестал просить игрушки, следил за сестрой, помогал матери, никогда при ней не плакал. Все хвалили его. А ночью он несколько раз вставал и проверял замок на двери, потому что решил: теперь дом зависит от него.

Иногда то, что взрослые называют зрелостью, – это детский страх, научившийся хорошо себя вести. Жизнь и без нас заставит детей взрослеть. Не надо помогать войне отнимать у них детство.

За окном дети снова подняли шум. Кто-то засмеялся так громко, что Савватий невольно повернул голову.

.

– Отче, а что делать, когда ребенок становится старше и начинает спорить уже не о страхе, а о самом мире взрослых? Подросток слышит, как дома говорят о врагах, о своих и чужих, и вдруг спрашивает: ”Почему я должен ненавидеть человека, которого никогда не видел? Почему я обязан думать так, как вы?” Родители воспринимают это почти как предательство. Им кажется: мы пережили все это, а он еще смеет спрашивать. Как не потерять ребенка именно тогда, когда у него появляется собственная совесть?

.

– Не всякий вопрос есть бунт, – сказал Зосима. – Иногда взросление начинается с того, что ребенок перестает занимать у родителей готовую совесть.

Пока он мал, многое принимает потому, что так сказали отец и мать. Это естественно. Но однажды человек должен сам спросить: правда ли это, добро ли это, могу ли я сказать и сделать это перед Богом? Если такого дня не наступит, вырастет взрослый, который всю жизнь будет искать, у кого взять готовое решение.

Не думай, что всякий подросток, который спорит, уже мудр. В молодости очень легко принять гордость за свободу, а желание делать наоборот – за самостоятельность. Но вопроса бояться не надо. Лучше учить человека не тому, что думать, а тому, как не предать правду, когда думаешь...