ВОЙНА И МИР

.

– Ребенок сначала узнает мир не по словам, Савватий. Он узнает его по человеческому лицу. Пока он мал, для него мир – это голос матери, руки отца, знакомые шаги в коридоре, то, как взрослые разговаривают между собой, что делают, когда звучит сирена, и как смотрят друг на друга после плохого известия. Мы думаем, что ребенок еще ничего не понимает, потому что он не знает наших слов. А он уже давно читает наши лица.

Взрослый может сказать: ”Мне страшно”. Ребенок иногда говорит то же самое иначе: просыпается ночью, не отпускает мать, начинает сердиться из-за пустяка, перестает играть или, наоборот, шумит без остановки. Иногда он становится удивительно удобным. Ничего не просит, старается всем помочь, следит за младшими, сам убирает свои вещи, сдерживает слезы. И взрослые радуются: ”Какой сильный ребенок”. А он, может быть, просто решил, что теперь любовь к взрослым означает не прибавлять им своей боли...

Вот этого надо бояться не меньше слез. Ребенку еще рано быть опорой миру. Мир должен хоть иногда быть опорой ему.

...Не надо изображать перед ребенком человека, которому никогда не страшно. Такая ложь редко его успокаивает. Он видит дрожащие руки, слышит разговоры за дверью, замечает, как мать в десятый раз смотрит в телефон, и понимает: слова говорят одно, а жизнь другое. Лучше сказать просто: ”Да, я тоже испугалась. Поэтому сейчас мы пойдем туда, где безопаснее. Я буду рядом”. В такой правде уже есть то, что ребенку нужнее всякого объяснения: взрослый не знает всего, но не исчезает...

...Самый тяжелый вопрос приходит позже: ”А я тоже могу умереть?” Тут взрослому очень хочется сказать: ”Нет, конечно”. Хочется закрыть ребенка своим обещанием, как одеялом. Но человек не может обещать того, чего не держит в руках. Если сегодня ты скажешь: ”С тобой никогда ничего не случится”, а завтра ребенок узнает, что погиб его знакомый, он встретится сразу с двумя бедами – со смертью и с тем, что взрослые говорили неправду.

...Не нужно отдавать ребенку всю тяжесть взрослого знания. Правда тоже имеет меру. Можно сказать: ”Я буду делать все, чтобы тебя беречь. Сейчас мы вместе. Сейчас мы знаем, что делать”. А если он продолжит спрашивать, можно добавить: ”Жизнь каждого человека не находится полностью в наших руках, но мы не одни”. Только говорить это надо не как урок. Иногда рука, которой ты держишь ребенка, говорит о Боге больше, чем правильные слова о Боге.

Христос не обещал Своим ученикам, что с ними никогда не случится беда. Он обещал не оставить их. Для взрослого между этими двумя вещами огромная разница, а ребенок сначала чувствует ее через нас. Если мы остаемся рядом, не лжем, не впадаем перед ним в отчаяние и не делаем вид, будто владеем будущим, он постепенно узнает: безопасность – это не только когда ничего страшного не происходит. Иногда безопасность – это когда страшное пришло, а тот, кто тебя любит, не исчез.

Зосима снова посмотрел во двор. Один из мальчиков поднял с земли палку, приставил ее к плечу и стал изображать автомат. Другой спрятался за скамейкой, потом упал на землю и громко закричал: ”Убит!” Через минуту оба смеялись.

.

– А вот это меня пугает еще сильнее. Ребенок играет в войну, стреляет, кого-то ”убивает”, строит могилы из кубиков, рисует танки. Потом мальчик, потерявший отца, вдруг говорит: ”Когда вырасту, найду их всех и убью”. Взрослый слышит такое и не знает, что делать: запретить игру, немедленно говорить о любви к врагам или молчать, чтобы не ранить еще сильнее. Как не дать войне войти в ребенка так глубоко, что ненависть станет для него нормальной?

.

– Сначала не путай игру с приговором душе, – ответил Зосима. – Взрослый рассказывает пережитое словами. Ребенок часто рассказывает игрушками. Он берет то, что слишком велико для него, и уменьшает до размера палки, машинки, рисунка. В настоящей жизни он ничего не мог остановить, а в игре может победить, оживить, спрятаться, снова начать сначала. Страшное становится таким маленьким, что его уже можно взять рукой.

...Не всякий ребенок, который стреляет из палки, полюбил убийство. Надо смотреть глубже. Что происходит в его игре? Он повторяет увиденное или все больше радуется настоящей чужой боли? Может остановиться, когда другому больно, или смеется именно над слезами? Игра сама по себе еще не делает сердце жестоким. Жестокость начинается там, где чужая боль перестает быть для человека болью.

Запретить деревянный автомат легче, чем понять ребенка. Иногда взрослый отбирает игрушку и думает, что победил войну в его душе. А война остается там, только теперь ребенок знает еще и то, что говорить о ней нельзя...

С ненавистью еще осторожнее. Если мальчик после смерти отца говорит: ”Когда вырасту, всех убью”, не начинай с того, что он плохой христианин. Услышь сначала, что он действительно сказал. Иногда за словами ”я всех убью” стоит совсем другое: ”Верните мне папу”. Ребенок еще не умеет сказать: ”Я так страдаю, что хочу отдать свою боль тому, кто ее причинил”. Поэтому говорит языком, который слышит вокруг.

...Правильное слово, сказанное раньше времени, тоже может стать жестоким. Если ребенок только похоронил отца, а мы уже объясняем ему, как он обязан любить врага, он услышит не Евангелие, а запрет на собственную боль. Христос не требовал от плачущего сначала перестать плакать. Он Сам плакал у гроба друга. Любовь к врагу – вершина, но к вершине не поднимаются, перепрыгивая через рану.

...Не стыди ребенка за гнев. Но и не корми этот гнев...

Вот это особенно важно. Взрослые иногда берут детскую боль и делают ее продолжением своей ненависти. Повторяют при ребенке страшные слова, радуются, когда он начинает говорить так же, хвалят: ”Настоящий мужчина растет”. А ребенок еще не выбрал эту ненависть сам – ему ее дали как наследство...

Мы обязаны ясно называть зло злом. Ребенку не нужно говорить, будто никто ни в чем не виноват и все просто недоразумение. Но одно дело – научить различать добро и зло, другое – научить жить ненавистью. Зло нельзя победить тем, что поселишь его образ в детском сердце и заставишь ребенка каждое утро просыпаться рядом с ним.

Пусть сначала ребенок скажет правду своей боли. Пусть поплачет, рассердится, спросит: ”Почему?” Не бойся этих слов. Бог не боится человеческого вопроса. Иногда вера начинается не с правильного ответа, а с того, что человек перестает прятать от Бога то, что действительно у него внутри.

.

– А если ребенок после беды мучается уже не ненавистью, а виной? Я слышал о мальчике, которого вытащили после удара по дому, а его товарища не спасли. Он все спрашивал: ”Почему я живой, а он умер? Я лучше него?” Другой ребенок после смерти отца слышит от всех: ”Папа герой”, а сам злится: ”Мне не нужен герой, мне нужен папа”. Потом стыдится своей злости. Получается, взрослые хотят дать ребенку красивую память, а он внутри нее задыхается.

.

– Человеческому сердцу очень трудно выдержать бессилие. Поэтому оно иногда предпочитает вину. Если я виноват, значит, будто бы есть объяснение. А признать, что произошло страшное, чего я не мог остановить, бывает еще тяжелее. Это трудно взрослому, а ребенку тем более.

Если один ребенок остался жив, а другой погиб, нельзя говорить ему: ”Бог спас тебя, потому что у Него для тебя особый замысел”. Такие слова нам кажутся благочестивыми, но ребенок может услышать: ”Значит, для другого замысла не было” или ”Я заслужил жизнь больше него”. Нет. Жизнь не дается хорошему ребенку как награда, а смерть не посылается плохому как наказание.

Скажи ему самое простое: ”Ты не отнял у него жизнь тем, что сам остался жив”. Иногда эти слова нужно повторять много раз. У живого нет вины перед умершим только потому, что он продолжает дышать.