ВОЙНА И МИР

Есть зло, которое нужно назвать злом. Есть ложь, которая не становится правдой только потому, что ее повторяют свои. Есть насилие, которое нельзя оправдать удобством. Но даже правильную оценку человек должен однажды принять своей совестью, иначе она будет жить у него только на языке.

...Война особенно легко превращает мир в две простые коробки. В одной – все свое и потому хорошее. В другой – все чужое и потому злое. Ребенку сначала такая картина кажется понятной. Потом он начинает видеть людей и задает вопросы. Не заставляй его выбирать между правдой и верностью семье.

...Верность без правды быстро становится племенной. А христианин стоит перед Богом не толпой...

Пусть подросток спрашивает. Пусть спорит. Научи его проверять услышанное, отличать факт от слуха, не гордиться тем, что он против большинства, и не бояться оказаться в меньшинстве, если совесть не позволяет сказать иначе. Свобода не в том, чтобы обязательно спорить с отцом. Свобода в том, чтобы ни отцу, ни толпе, ни страху не отдавать место Бога в своей душе.

.

– А если взрослые сами уже отняли у ребенка доверие? Обещали: ”Папа обязательно вернется”. ”Мы скоро будем дома”. ”Ничего страшного не случится”. Говорили это из любви. Потом отец не вернулся, дом разрушен, война продолжается. И ребенок однажды говорит: ”Вы мне всегда врете”. Еще хуже, если ему говорили: ”Молись, и Бог сохранит папу”, а папа погиб. Тогда ребенок уже боится не только войны – он начинает бояться Бога.

.

Зосима долго молчал.

– Вот это, наверное, самое тяжелое, Савватий. Мы так хотим защитить ребенка, что начинаем обещать от имени Бога то, чего Бог нам не обещал. Взрослому трудно сказать: ”Я не знаю”. Кажется, будто тогда он перестанет быть опорой. Но когда обещанное рушится, ребенок теряет не только надежду – он перестает доверять тому, кто обещал.

Доверие возвращают не новым обещанием. Его возвращают правдой. Можно сказать: ”Я тогда сказал то, чего не знал. Очень хотел, чтобы так было. Прости”. Родителю трудно стать маленьким перед ребенком, но иногда именно здесь ребенок впервые видит настоящую силу взрослого. Чтобы ему доверяли, не надо знать все. Надо не лгать.

Поэтому не говори: ”Папа обязательно вернется”, если этого не знаешь. Скажи: ”Мы ждем его и молимся о нем”. Не обещай: ”Больше ничего страшного не случится”. Скажи: ”Если станет страшно, мы будем рядом и сделаем все, что сможем”.

И особенно не обещай безопасность от имени Бога. Не говори: ”Хорошо помолишься – папа вернется”, ”будешь послушным – Бог тебя сохранит”, ”Бог забрал папу, потому что он был Ему нужен”. Ребенок услышит совсем другое: я плохо молился; Бог не захотел спасти папу; Бог забирает тех, кого любит.

Не делай Бога продолжением войны.

Ракета не становится Божией рукой оттого, что мы произнесли: ”Такова воля Божия”. Есть вещи, перед которыми честнее смиренно молчать, чем объяснять Бога так, будто нам известно, почему погиб именно этот человек.

Молитва ребенка – не плата за жизнь отца. Господь не заключает с нами сделки. Даже в Гефсимании Христос просил, чтобы чаша миновала Его, и все же впереди был Крест. Молитва – не способ заставить Бога исполнить наше желание. Это возможность остаться с Ним и тогда, когда желаемого не произошло.

Пусть ребенок просит: ”Господи, верни папу”. Не отнимай у него такой молитвы. Но если отец не вернулся, не говори: ”Так было нужно”. Скажи честнее: ”Я не знаю, почему это произошло. Мне тоже больно. Но я верю, что твой папа не исчез для Бога и что Бог не оставил тебя”.

Если после этого ребенок не хочет молиться, не тащи его к иконе. Если говорит: ”Я больше не люблю Бога”, не бойся за Бога. Лучше спроси: ”Ты на Него сердишься?” Иногда честная детская обида ближе к настоящей молитве, чем правильные слова, за которыми спрятана боль.

Писание сохранило не только благодарность, но и человеческое ”почему?” Значит, Богу не нужна наша благочестивая притворность. Ему нужен сам человек.

Христос сказал: ”Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им”. Препятствовать можно не только тогда, когда ребенка не приводят в храм. Можно встать между ним и Христом своим страхом, ложными обещаниями и образом Бога, Который только наказывает и отнимает.

Ребенок уже человек перед Богом. Не будущий человек и не маленькая заготовка взрослого. Христос принимает его сейчас – с вопросами, слезами, гневом, смехом и даже с той болью, которую он еще не умеет назвать...

.

– И что тогда может сделать священник? К нему ведь нередко приводят ребенка со словами: ”Поговорите с ним, батюшка. Он стал нервным, непослушным, ничего не хочет, Богу молиться перестал”. Получается, от священника ждут, что он несколькими правильными словами исправит то, что война делала с ребенком месяцами.

.

– Первое, что должен сделать священник, – не становиться еще одним взрослым, который уже все понял про ребенка, – сказал Зосима. – Если мальчика привели и при нем говорят: ”Он стал ужасным, поговорите”, мальчик уже услышал, кем его считают. А ты спроси сначала не про страх. Спроси, как его зовут, что он любит, во что играет, есть ли у него друг. Пусть увидит, что тебе нужен он, а не задача, которую тебе принесли...

И не думай, что священнику все дано решить духовным словом. Если ребенок неделями почти не спит, перестал есть и играть, живет в постоянном ужасе, тут одной беседы мало. Любовь иногда состоит именно в том, чтобы признать: здесь нужен человек, который умеет помочь иначе. Благодать Божия не требует от нас притворяться знающими все.

Но и хороший специалист не заменит ребенку живого дома. Можно знать много правильных способов помощи и все-таки пропустить главное: ребенку нужно, чтобы его замечали не только тогда, когда он стал неудобным.

...Не заставляйте детей все время жить войной. Взрослым иногда кажется, что если ребенок должен понимать серьезность происходящего, он обязан постоянно слышать новости, разговоры, имена погибших, споры, сводки. Нет. Есть время знать необходимое, а есть время строить из кубиков, делать уроки, ссориться из-за мяча, праздновать день рождения.

Мы не можем сделать мир полностью безопасным. Но можем не делать его страшнее внутри дома...

...Обычный день для ребенка значит больше, чем взрослый думает. Проснуться и увидеть знакомое лицо. Позавтракать. Пойти в школу. Знать, где лежит игрушка. Услышать вечером ту же сказку. Даже в чужом городе эти маленькие повторения говорят: жизнь еще не распалась окончательно.

Если ребенок уехал из дома, не заставляй его сразу назвать новое место домом. Он может любить новую школу и скучать по старой. Может радоваться новому другу и плакать по двору, которого уже нет. Человек не обязан предать старую любовь, чтобы принять новую.

Дом для ребенка начинается не только со стен. Стены важны, и потеря их настоящая. Но раньше стен он узнает лица. Поэтому даже в чужом городе часть дома остается с ним, если есть человек, к которому можно прийти со своим маленьким страхом и не услышать: ”Мне сейчас не до тебя”.

За дверью послышался детский смех. Тот мальчик, который недавно стрелял из палки, теперь сидел на земле и строил с другим гараж для машинки. Их война закончилась сама собой. Зосима посмотрел туда и улыбнулся.

– Видишь, Савватий, мы все боимся, что война научит ребенка чему-то страшному. И надо этого бояться. Но есть еще одна опасность: взрослые сами могут научить его жить так, будто кроме войны больше ничего нет.

Христос поставил ребенка среди взрослых не только потому, что ребенок слабее и его надо защищать. В ребенке есть то, что взрослый часто теряет: способность вернуться к жизни после слез. Он плакал и снова играет. Испугался и через час спрашивает, что будет на ужин. Мы называем это несерьезностью, а иногда это Божий дар, который еще не успели разрушить.