ВОЙНА И МИР

Но здесь надо особенно беречься от самоуверенности. Нельзя увидеть войну, плен, разрушение или другую беду и объявить: ”Вот за этот грех Бог наказал этих людей”. Нам не дано знать суд Божий настолько подробно. Когда Христу говорили о погибших, Он не позволял сделать простой вывод: если они пострадали, значит, были хуже остальных. И слепорожденного Он не позволил превратить в задачу ”кто согрешил?” Чужое страдание не дает нам права объявить страдающего виновным.

...При этом остается другая библейская правда: свобода имеет последствия. Человек может отвернуться от Божией правды, и Бог не уничтожит его свободу. Но потом нельзя потребовать, чтобы ложь не разрушала доверия, жестокость не рождала страха, предательство не разрушало единства, а презрение к человеческой жизни не делало новое насилие легче. Мы выбираем поступок, но далеко не всегда выбираем все его последствия...

Иногда эти последствия приходят через годы и достаются тем, кто первого выбора вообще не делал. Дети не виноваты в грехах отцов только потому, что родились позже, но им приходится жить среди того, что отцы оставили. Именно поэтому совесть – не маленькое частное дело человека. Мы говорим: ”Это моя жизнь”, однако, привыкший лгать приносит ложь домой, привыкший унижать слабого приносит это в семью, а тот, кто годами оправдывает жестокость высокой целью, однажды может стать жестоким там, где никакой высокой цели уже нет.

...Добро, впрочем, распространяется так же тихо. Один человек отказался солгать – и другой впервые увидел, что можно не лгать. Один не ударил слабого, хотя все ожидали этого. Один начальник не приказал того, что считал неправдой. Одна мать не передала сыну собственной ненависти. Иногда история меняется не там, где происходит что-то великое на глазах тысяч, а там, где человек остается наедине с совестью и решает не делать зло обычным.

.

– Но если зло уже стало большим, что может один человек? – тихо спросил Савватий.

.

– Может не передать его дальше, и это совсем не мало. Зло ведь тоже не родилось огромным: когда-то его кто-то впервые оправдал, потом другой повторил, третий привык. Значит, кто-то должен первым перестать передавать его дальше. Поэтому в Писании рядом с падением всегда остается возвращение: если бы прошлое навсегда решало судьбу человека или народа, Священное Писание было бы книгой одного приговора, а оно снова и снова зовет вернуться.

Возвращение не означает, что ничего не произошло. Разрушенное остается разрушенным, погибшего нельзя вернуть, предательство может оставить след на годы. Но последствие – еще не приговор. Божия милость не делает вчерашнее небывшим, зато не позволяет вчерашнему злу обязательно стать наследством завтрашнего дня...

Вот где личная совесть касается истории народа. Не только у царей, правителей и полководцев, а всякий раз, когда обычный человек решает, передаст ли дальше ложь, которой его научили, умножит ли ненависть, которую в нем вырастили, оправдает ли зло потому, что его сделал свой, и научит ли всему этому детей. История народа начинается не только на поле боя; иногда она начинается в человеческом сердце задолго до того, как кто-нибудь назовет происходящее историей.

.

– А что делать, когда человек, наконец, понял: ”Да, здесь виноват именно я”, – но уже поздно? Тот, перед кем нужно просить прощения, погиб. Нельзя вернуть отнятое, исправить сказанное, прожить тот день заново. Что тогда вообще значит покаяться?

.

Зосима посмотрел на лампаду.

– Покаяние не переписывает прошлое. Даже Божие прощение не делает бывшее небывшим. Если человек погиб, ты не вернешь его; если оставил рану, может остаться шрам; если разрушил доверие, оно не обязано восстановиться только потому, что ты раскаялся. Но покаяние никогда и не означало сделать вид, будто ничего не было. Оно означает: не продолжай свой грех сегодня.

Если можешь вернуть – верни, если можешь попросить прощения – попроси, если должен понести последствия – не убегай от них. А если вернуть уже некому, все равно остается жизнь. То, чего ты уже не можешь дать тому человеку, учись отдавать другим, только не как плату, будто добрыми делами можно купить у Бога забывчивость. Если однажды оставил человека и понял, что сделал, пусть теперь твои глаза лучше замечают одинокого; если лгал – учись жить правдой; если унижал слабого – защищай слабого. Не потому, что этим отменишь прошлое, а потому, что настоящее покаяние должно войти в жизнь.

...К Предтече приходили люди и спрашивали: ”Что нам делать?” Он не говорил им только сильнее сожалеть о прошлом. Он говорил так, чтобы покаяние стало поступком: имеешь две одежды – поделись; имеешь власть – не пользуйся ею во зло; берешь – не бери лишнего. Покаяние всегда спрашивает человека не только о том, что он сделал вчера, но и о том, кем он станет сегодня...

Если человек всю жизнь стоит лицом только к собственному греху, он опять занят главным образом собой. Даже раскаяние может стать способом бесконечно рассматривать себя: какой я страшный, как я мог, что я наделал. Настоящее покаяние однажды поворачивает человека от самого себя к Богу и к другому человеку. Оно не забывает прошлое, но перестает делать прошлое единственным местом жизни.

.

– А если человек говорит: ”Бог, может быть, меня простил, а я себя никогда не прощу”? Это ведь звучит почти честно, будто он не хочет слишком легко снять с себя ответственность.

.

– Порою очень суровые слова скрывают старую гордость. Христианину не поручено быть своим последним судьей. Слова ”я себя никогда не прощу” могут просто означать, что человеку еще больно, и тогда его не надо торопить. Но бывает другое: ”Даже если Бог простил, окончательный приговор все равно оставлю за собой”.

Подумай, что тогда выходит. Божия милость оказывается человеку недостаточной. Бог говорит одно, а человек отвечает: ”Нет, я лучше знаю, чего заслуживаю”. Покаяние не требует назвать грех пустяком, и прощение не превращает зло в добро. Петр не забыл ночь отречения, Павел не забыл, что гнал Церковь, но память перестала держать их вдали от Бога...

...Бывает, человеку кажется: если я перестану страдать, значит, перестану каяться. Тогда он начинает платить страданием за грех, будто долгое мучение однажды сможет уравновесить прошлое. Но грех страданием не оплачивается. Если человек признал сделанное, исправляет то, что еще можно исправить, принимает последствия и действительно отворачивается от зла, ему предстоит еще один труд – принять милость. Порою это труднее, чем признать вину.

Пока человек смотрит только на свой грех, он все еще может оставаться центром собственной жизни: ”какой я страшный человек, что я сделал, как я мог”. Милость заставляет поднять глаза и увидеть, что существует не только твой грех. Есть еще Бог. Отчаяние иногда говорит почти языком смирения: ”Мне нет прощения”, но если Господь зовет человека встать, смирение не в том, чтобы остаться лежать и ответить: ”Нет, Господи, я лучше знаю свое место”.

...Совесть не должна вечно возвращать человека к самой страшной минуте его жизни. Она ведет его к правде, правда – к покаянию, а покаяние должно привести не обратно к бесконечному рассматриванию собственной вины, а к Богу.

...Если бы совесть умела только обвинять, она была бы страшным даром. Но она напоминает человеку о правде именно затем, чтобы он перестал прятаться и смог, наконец, встать перед Богом таким, какой есть.

Тогда человек может сказать без оправдания и без ненависти к себе: ”Вот что сделал я. Вот где промолчал, испугался, выбрал себя, солгал другому и самому себе. Вот то, чего уже нельзя исправить. А вот то, чего я действительно никогда не мог изменить”. В такой молитве уже негде спрятаться, и потому она страшна; но именно поэтому она освобождает. Перед Богом человеку больше не нужно ни объявлять себя невиновным, ни назначать себе пожизненный приговор.