ВОЙНА И МИР

...Зло редко приходит и сразу требует совершить что-то ужасное. Сначала оно просит совсем малого: не заметить, не спросить, засмеяться вместе со всеми, сделать вид, что ничего не видел. В Евангелии мимо избитого человека проходят те, кто его не бил, не грабил и не бросал на дороге. Они только решили, что это не их дело. Иногда грех действительно начинается с простого внутреннего решения: ”Меня это не касается”...

Но и здесь нельзя спрашивать себя: ”Почему я не спас весь мир?” Спроси проще: что действительно было в моей власти? Мог ли я не смеяться? Не участвовать? Не прикрывать? Мог ли потом сказать правду тому, кто обязан был ее знать, или хотя бы помочь тому, кого унизили? Совесть не требует невозможного, но и малое добро не считает ничтожным.

.

– А если сказать правду означает выступить против своего? – спросил Савватий. – Против человека, с которым делил последнюю воду, который, может быть, вытащил тебя из-под огня. Он сделал зло, а ты думаешь: ”Если заговорю, я предатель”. Что важнее – правда или верность своим?

.

– Если для верности человеку тебе понадобилось предать правду, значит, с самой верностью уже что-то произошло. Верность человеку и верность его греху – разные вещи. Мы часто смешиваем их, потому что так проще: если ты мой друг – прикрой; если брат – оправдай; если товарищ – молчи. Но любовь не обязана лгать, и иногда человек, скрывая чужое зло, спасает не друга, а только его поступок от правды...

Это не значит, что надо радостно выносить чужой грех наружу. Правдой тоже можно бить, мстить и наслаждаться чужим падением. Поэтому сначала надо спросить себя: я хочу, чтобы зло прекратилось, и человек пришел в себя, или хочу уничтожить его? Христос учит говорить с согрешившим братом, прежде всего как с братом, а не как с врагом. Но если от твоего молчания продолжают страдать другие, дружба уже не может служить оправданием, потому что не всякая тайна свята: бывает тайна, которая хранит человека, и бывает тайна, которая хранит зло.

.

– Есть еще страшнее, батюшка. Человек говорит: ”Я боюсь не того, что сделал. Я боюсь, что мне тогда понравилось”. Понравилось, что другой испугался, понравилась власть, хотелось унизить или отомстить. И теперь он думает: ”Так вот какой я на самом деле”. Что делать человеку, который вдруг увидел в себе то, чего сам от себя не ожидал?

.

Зосима ответил тихо:

– Это один из самых тяжелых даров совести – увидеть себя без придуманного портрета. До испытания мы многое знаем о себе заранее: ”Я никогда не предам”, ”я никогда не струшу”, ”я не способен на жестокость”. Потом приходит одна ночь, один страх, одна возможность – и человек вдруг замечает, что внутри него есть то, чего он не хотел знать. Иногда совесть страшится уже не поступка, а самого человека, когда в этом поступке человек по-новому увидел себя.

...Но увидеть в себе тьму – еще не значит стать ею навсегда. Петр был уверен, что останется со Христом до конца, а через несколько часов испугался простой служанки и трижды сказал, что не знает Учителя. Той ночью он, наверное, увидел себя совсем иначе. Но Христос после Воскресения не сказал ему: ”Теперь Я наконец понял, кто ты такой”. Он спросил: ”Любишь ли Меня?” Грех открыл Петру его слабость, но не стал последним именем его жизни...

Иногда человеку необходимо увидеть собственную немощь именно затем, чтобы он перестал поклоняться хорошему представлению о себе. Пока я уверен, что сам по себе хорош и надежен, Христос мне нужен преимущественно как помощник. Когда же я понял, что способен испугаться, солгать, предать, возненавидеть, тогда начинаю понимать, почему мне нужен Спаситель. Это знание не должно вести к ненависти к себе; оно должно привести к смирению.

...Если тебе нравилась чужая боль, не оправдывай это. Если нравилась власть над слабым – назови это своим именем. Но и не говори после этого: ”Значит, я навсегда такой”. Покаяние существует именно потому, что человек не сводится к своему худшему поступку и даже к тому темному движению сердца, которое однажды в себе обнаружил.

.

– А если все наоборот? Человек понимает: ”Я сделал страшное”, – но ничего не чувствует. Не плачет, не мучается, сам пугается собственной пустоты. Значит ли это, что совесть уже умерла?

.

– Не спеши судить сердце по слезам. После долгого ужаса человек иногда становится оглушенным, и душа не успевает почувствовать то, что ум уже понял. Бывает такая усталость, что даже плакать нечем. Требовать от человека чувства по расписанию столь же неправильно, как требовать от раны зажить к назначенному дню...

...Бывает и другое. Человек долго называл жестокость необходимостью, ложь – разумностью, унижение – силой, и сердце постепенно привыкло. Тогда совесть не исчезла, но человек сделал многое, чтобы не слышать ее. Поэтому вопрос должен быть не ”достаточно ли тебе больно?”, а ”можешь ли ты теперь назвать зло злом?” Покаяние начинается не тогда, когда человеку, наконец, стало достаточно мучительно, а тогда, когда он перестал лгать о сделанном.

Можно много плакать потому, что тебя разоблачили, и почти не думать о том, кому причинил зло. А можно без слез сказать: ”Я сделал это. Это было зло. Я больше не хочу так жить”, – и эти сухие слова окажутся ближе к покаянию, чем красивое отчаяние. Богу нужны не правильно устроенные чувства, а настоящий человек, который перестал от Него прятаться.

.

– Батюшка, а что, если вокруг вообще никто не считает это злом? Человек говорит: ”Все так делали. Было разрешено. Начальство знало. Никто нас не осуждал”. А через годы совесть все равно возвращается. И ведь в Библии похожее происходит: один царь допускает то, чего раньше не позволяли, другой идет дальше, потом к этому привыкает весь народ. Получается, совесть одного человека действительно может повлиять на жизнь целого народа?

.

Зосима медленно кивнул.

– Человек очень любит прятаться в слове ”все”, но перед Богом он все равно остается человеком. То, что зло делали тысячи, может сделать первый шаг легче, уменьшить стыд и дать удобное оправдание. Но тысяча голосов не умеет превратить зло в добро. Писание потому и показывает человеческую историю изнутри, что большое начинается там с очень малого...

Сначала человек позволяет себе небольшое отступление: солгать, потому что правда неудобна; промолчать, потому что выгодно; назвать допустимым то, чего вчера стыдился. Потом это повторяется, и второй раз уже легче первого. Рядом смотрят другие: один думает, что раз начальнику можно, значит, можно и ему; второй молчит; третий придумывает красивое название тому, что раньше называли грехом. Проходит время, и то, что сначала требовало оправдания, уже не нуждается даже в оправдании.

Так поступок становится привычкой, а привычка многих постепенно становится порядком жизни. Посмотри на библейских царей: один допускает то, чего прежде стыдились, другой получает это уже почти как наследство и идет дальше, третий рождается внутри готового порядка и почти не спрашивает, откуда тот взялся. Народ привыкает, и дети начинают жизнь в мире, где вчерашнее падение взрослых уже называют нормой. Вот так личный грех входит в историю...

...Только не надо воображать какую-то отдельную ”совесть народа”, которая живет сама по себе. Народная жизнь складывается из множества очень обычных решений: что отец говорит сыну, что учитель называет честью, что начальник разрешает подчиненному, над чем смеются, чего стыдятся, что готовы терпеть ради выгоды и на что предпочитают закрыть глаза. Из этих малых вещей однажды складывается большое время. История часто начинается гораздо тише, чем заканчивается.

...Один человек говорит: ”От меня ничего не зависит”. Потом так говорят тысячи. Один молчит из страха, другой – из выгоды, третий – потому что ”все так живут”. Проходят годы, и люди спрашивают: ”Как же мы дошли до этого?” Не за один день дошли. Большому злу обычно долго готовят место маленькие отступления совести.