ВОЙНА И МИР

Можно защищать своего и не считать правильным все, что сделал свой. Можно быть твердым и не полюбить жестокость. Можно пройти через страшное, и не принести его меру туда, где уже никто не должен бояться твоей руки. Потому что настоящая победа над злом начинается там, где зло перестает определять, каким человеком мы становимся.

...Иногда человеку кажется, что после войны ему, прежде всего, нужно забыть то, что он видел. Но, может быть, важнее другое: чтобы среди всего увиденного он не потерял способности узнавать человека. Можно привыкнуть к крови и все же сохранить жалость. Можно научиться быть твердым и не сделать твердость своей правдой. Можно однажды заметить, что рядом с тобой стоит слабый человек, и вместо раздражения почувствовать, что перед тобой тот, кому тоже страшно и больно.

.

Он снова замолчал. В свете лампады лицо его казалось усталым, почти старым до времени. И Савватий вдруг подумал, что нравственная мера возвращается к человеку не тогда, когда он снова начинает много чувствовать, а тогда, когда чужая боль снова перестает быть для него пустым местом.

За окном была ночь. В комнате горела лампада.

.

+

10. СОВЕСТЬ

.

”Имейте добрую совесть”

1 Пет. 3:16

.

Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме, долго сидел молча, словно не решался вынести наружу то, о чем думал уже не первый день, потом, наконец, сказал:

– Батюшка, а если человек всю жизнь повторяет: ”Это из-за меня”? Один не успел вытащить товарища, другой не ответил на последний звонок, третий уверен, что должен был догадаться, предупредить, остаться, повернуть в другую сторону. Прошли годы, а внутри все та же мысль: ”Если бы я сделал иначе, человек был бы жив”. Это совесть говорит – или человек уже сам стал своим мучителем?

.

Зосима поднял глаза, и некоторое время всматривался в лицо Савватия.

– Совесть дана человеку не для того, чтобы он истязал себя. Она дана, чтобы человек не потерял правду о себе, а это совсем другое. Если ты сделал зло и что-то внутри не позволяет тебе спокойно назвать его добром, в этом уже есть милость Божия: значит, сердце еще не совсем оглохло. Но если человек начинает отвечать за то, чего не мог знать, не мог остановить и чем никогда не управлял, тогда с совестью смешиваются боль, страх, горе, а иногда и гордость.

.

– Гордость? Но человек ведь не оправдывает себя, а обвиняет.

.

– Ты думаешь, гордость всегда говорит: ”Я великий”? Иногда она говорит иначе: ”Все зависело от меня”. Слова совсем другие, но человек опять становится в то место, которое ему не принадлежит, – в место Бога. Если бы все зависело от меня, значит, я мог удержать другого от смерти, мог предусмотреть каждую случайность, мог знать то, чего не знал. Даже самообвинение иногда бывает тайной попыткой вернуть себе власть над тем, над чем власти никогда не было.

...Совесть возвращает человеку меру. Вот это сделал ты, а это произошло рядом с тобой. Вот здесь мог поступить иначе, а здесь уже не мог. Вот это знал, а этого знать не мог. Здесь испугался, здесь солгал, здесь прошел мимо, а вот эту смерть ты не держал в своих руках. Без такой меры человек быстро становится либо своим прокурором, либо своим адвокатом: один винит себя во всем, другой оправдывает все, и оба одинаково далеко уходят от правды...

Не думай только, что сама совесть всегда говорит безошибочно. Совесть – не Бог. Ее можно заглушить, можно годами приучать молчать, а можно, наоборот, принять за нее чужое обвинение, собственный страх или стыд. Матери двадцать лет говорят: ”Ты виновата, что сын ушел”, – и она уже не понимает, кто говорит внутри нее: совесть или чужая жестокость. А другому все повторяют: ”Ты все сделал правильно”, – но он остается один и знает, что не все было правильно. Поэтому совесть должна стоять перед Христом, потому что только перед Ним человек понемногу перестает и оправдывать себя, и ненавидеть себя.

...Если смотреть только внутрь, там не всегда увидишь истину. Внутри нас живут и страх, и самолюбие, и память, и обида, и желание выглядеть лучше, чем мы есть. Иногда человек думает, что смотрит в глубину души, а на самом деле смотрит на собственную тень. Перед Христом труднее солгать, но перед Ним же труднее окончательно себя уничтожить, потому что Он видит грех яснее нас и все-таки не перестает видеть самого человека.

.

– Тогда как понять: я действительно виноват или просто теперь знаю больше, чем знал тогда? После войны прошлое вдруг становится каким-то слишком ясным. Сегодня я вижу, куда надо было идти, что надо было сказать, кому позвонить. И все кажется очевидным. Почему же я не сделал этого тогда?

.

– Потому что тогда ты жил не сегодня. После беды человек смотрит назад глазами, которых у него в ту минуту еще не было. Сегодня он знает, что за той дверью лежал раненый, что машина должна была повернуть направо, что тот разговор оказался последним. А потом судит себя так, будто все это было открыто ему заранее. Но нельзя превращать сегодняшнее знание во вчерашнюю обязанность.

...Воображение здесь бывает очень жестоким. Оно задним числом дает человеку все, чего тогда не хватало: время, силы, нужное знание, правильные слова, верное решение, а потом само же спрашивает: ”Почему ты не сделал именно так?” Но настоящий человек жил не в этом воображении. Он жил в короткой и страшной минуте, под давлением, с неполным знанием и с теми силами, которые у него действительно были. Судить надо не придуманного героя, каким человек теперь хотел бы оказаться, а того живого человека, которым он был тогда...

Конечно, бывает и настоящая вина. Иногда человек действительно мог помочь и не помог, мог сказать и промолчал, мог остановиться и не остановился. Тогда не надо прятаться за словами ”я не знал”, если знал, и за словами ”ничего нельзя было сделать”, если хоть что-то зависело от тебя. Совесть любит точность: она не прибавляет человеку чужого, но и не отнимает его собственного.

Я часто спрашивал людей: ”За какую часть случившегося отвечаешь именно ты?” Не за всю войну, не за всех погибших, не за чужой приказ, не за случайность и не за то, что было выше твоих сил. За свое. Свою вину человек может понести, хотя это и тяжело; чужую он все равно не понесет, сколько бы лет ни мучил себя...

Человеку трудно согласиться с этим еще и потому, что бессилие иногда страшнее вины. Если я виноват во всем, значит, все все-таки зависело от меня: мог спасти, но не спас; мог остановить, но не остановил. Мир будто снова становится управляемым. А правда может оказаться гораздо беднее и тяжелее: ты не мог. Именно это смиряет человека сильнее всего, потому что смирение начинается не со слов ”я хуже всех”, а со слов ”я человек”: мне дано многое, но не все; я отвечаю за свой выбор, но не держу в руках чужую жизнь и исход каждого события.

.

– А если человек никого не бил и не убивал, но стоял рядом и видел? Видел, как свои унижают, как делают зло, и промолчал. Потом говорит: ”Я же сам ничего не сделал”. А внутри все равно неспокойно. Можно ли согрешить одним молчанием, бездействием?

.

– Можно молчать по-разному. Иногда человек действительно не имел возможности вмешаться: он не знал всей правды, мог погубить других, мог только умножить зло своим необдуманным поступком. Бог не требует от каждого бросаться под нож, чтобы доказать чистоту совести. Мужество тоже нуждается в рассуждении, иначе оно легко становится безумием.

...Но бывает другое молчание. Ты увидел зло, понял, что это зло, и промолчал не потому, что ничего нельзя было сделать, а потому, что зло сделал свой. Страшно испортить отношения, страшно услышать: ”Ты что, против нас?”, не хочется потом объясняться, удобнее отвернуться. Тогда человек действительно не сделал зла рукой, но позволил злу пройти мимо своей совести.