Страница 14 из 68
.
– Батюшка, почему после одного и того же страшного один человек становится мягче, а другой – жестче? – спросил Савватий.
.
Зосима не ответил сразу. Он посмотрел на него, потом на огонь в лампаде.
– Не знаю, – сказал он, наконец. – Сама боль еще никого не делает ни добрым, ни злым. Она только открывает в человеке то, что уже было, и иногда – то, что человек сам в себе прежде не замечал...
После тяжелого пережитого человеку естественно захотеть больше не быть беззащитным. Он начинает осторожнее смотреть на людей, меньше доверять, заранее думать о плохом. В этом нет ничего странного. Если человек прошел через опасность, он не обязан сразу снова жить так, будто ничего не произошло. Осторожность может быть разумной, а твердость – необходимой. И на войне, и после нее бывают обстоятельства, в которых мягкость без рассуждения может стоить слишком дорого.
...Озлобление приходит не через большую ненависть, а через маленькую ежедневную раздражительность. Человеку мешает чужой голос, чужая манера говорить, чужой смех, чужая осторожность, чужая уверенность. Он все чаще замечает в других то, что подтверждает его недоверие, и почти перестает замечать обратное. Если кто-то помог – это случайность или выгода; если ошибся – вот доказательство. Так рождается цинизм: не просто недоверие, а привычка заранее обесценивать добро, чтобы оно больше не могло разочаровать...
Но есть одна тонкая граница. Пока человек говорит: ”Я знаю, что со мной произошло, и потому теперь буду внимательнее”, – в нем еще остается свобода. А когда начинает говорить: ”Я уже знаю, какие они все”, – свобода понемногу исчезает. Пережитое становится не только памятью, но и мерой, которой человек измеряет каждого встречного.
.
– Где же проходит граница между осторожностью и озлоблением?
.
– Осторожный человек смотрит на другого и говорит: ”Посмотрим, какой он”. А тот, кто озлобился, уже знает заранее. Ему больше не нужно узнавать человека, потому что прошлое как будто заранее вынесло ему приговор.
Сначала это бывает почти незаметно. Один человек однажды обманул – и теперь каждому трудно доверять. Кто-то проявил малодушие – и начинают раздражать все слабые. Кто-то оказался равнодушным – и человек перестает ждать добра вообще. Потом появляются слова ”они”, ”все такие”, ”люди вообще такие”. В них уже нет конкретного лица.
...Озлобление любит общее. В общем легче не видеть человека. Вот почему человек может прийти к озлоблению даже тогда, когда он никого специально не хочет обидеть. Он просто перестает встречаться с людьми заново. Каждый новый человек приходит к нему уже вместе с кем-то из прошлого: с тем, кто предал, бросил, испугался, не помог, оказался слабее, чем от него ждали.
И тогда добрый человек может раздражать не потому, что сделал что-то плохое, а потому, что своей добротой напоминает о том, что когда-то было потеряно. Слабый – потому, что вызывает страх перед собственной слабостью. Спокойный – потому, что его спокойствие кажется несправедливым тому, кто долго жил в тревоге.
.
– Почему человеку иногда так тяжело видеть чужую обычную, счастливую жизнь?
.
– Чужая радость может напомнить ему о собственной потере, – ответил Зосима. – Человек видит семью, детей, обычный вечер, поездку, праздник и вдруг чувствует не радость за другого, а боль о том, чего у него самого теперь нет. Иногда к этой боли примешивается зависть. И человек пугается уже самого себя: ”Неужели я стал таким?”
Не надо сразу обвинять его за это чувство. Боль иногда приходит раньше нашей воли. Но дальше человек свободен в том, что он с этой болью сделает...
Чужая жизнь от этого не становится виноватой. Если другой человек смеется, это не значит, что он смеется над твоим горем. Если у него цела семья, это не значит, что он отнял у тебя твою. Если он не видел того, что видел ты, это еще не делает его пустым или плохим.
...Есть особая жестокость – измерять людей количеством перенесенного ими страдания. Тот, кто много пережил, иногда начинает думать, что имеет больше права на правду, чем другие. Ему кажется, что человек, который не был на войне, не может ничего понять; тот, кто не потерял близкого, не знает настоящей боли; тот, кто продолжает жить, смеяться, строить планы, как будто слишком легко забыл о том, что произошло.
Иногда человек говорит: ”Я столько пережил, а они жалуются из-за пустяков”. ”Я видел смерть, а они переживают из-за своих мелочей”. ”Пусть сначала пройдут через то, через что прошел я, тогда будут иметь право говорить”. Но человеческая боль не измеряется общей линейкой. Для одного человека то, что кажется нам малым, может быть пределом его сегодняшних сил. Мы не знаем всей меры чужой жизни и потому легко становимся несправедливыми, когда начинаем распределять между людьми право на страдание...
Страдание не выдает человеку удостоверения на справедливость.
Пережитое зло многое объясняет в человеке. Но оно не делает автоматически правым все, что человек после этого делает.
.
– Отче а как живет человек, который долго носит обиду?
.
– Сначала он помнит то, что произошло. Потом начинает помнить уже то, что он об этом думает. А потом это становится привычным.
...Обида редко остается на одном месте. Человек может много лет мысленно возвращаться к одному разговору, к одному поступку, к одной несправедливости и каждый раз как будто снова проживать ее. Он уже спорит не с тем человеком, который когда-то был рядом, а с его образом внутри себя. Иногда тот человек давно изменился, умер, уехал, исчез из жизни, а спор продолжается...
И постепенно прошлое начинает управлять настоящим. Муж отвечает жене так, как когда-то отвечал тому, кто его унижал. Отец раздражается на ребенка за медлительность, хотя ребенок просто ребенок. Человек в храме замечает не того, кто рядом с ним, а все то, что в людях ему давно не нравится. Чужая ошибка становится доказательством того, что ”все одинаковы”.
И боль начинает искать, на кого бы ей еще лечь тенью.
...Я сам раньше думал, что озлобление, прежде всего, слышно в грубых словах. Теперь мне кажется, что глубже оно видно в том, как человек смотрит. Можно говорить спокойно и уже не видеть в другом человека. Можно даже делать добро и при этом внутренне презирать того, кому это добро делаешь.
.
– Почему переживший страх иногда начинает презирать чужую слабость?
.
Зосима вздохнул.
– Потому что ему самому страшно снова оказаться слабым. Иногда человек говорит: ”Надо быть сильным”, а за этими словами скрывается другое: ”Я больше не вынесу собственной беспомощности”.
На войне это может быть частью выживания. Там нужно собраться, сделать необходимое, не растеряться, иногда действовать жестко. Но человек не может всю жизнь оставаться на войне, даже если война еще долго живет внутри него.
...Один солдат рассказывал мне, что после возвращения домой стал сердиться на сына за всякую мелочь. Мальчик долго завязывал шнурки, медленно собирался, мог несколько раз переспросить одно и то же. Отец ловил себя на том, что говорит с ним тем же голосом, каким говорил с подчиненными в самые тяжелые дни. А потом увидел, что ребенок смотрит на него и замолкает. ”Я понял, – сказал он мне, – что дома от меня не требуют быть бойцом или командиром”.
...Вот это понимание приходит очень трудно...
Твердость может сохранить человека, но если вместе с твердостью исчезает жалость, надо посмотреть, что именно мы сохранили.
Христианская любовь не требует от человека стать беспомощным. Христос не учил закрывать глаза на зло, отказываться от защиты или делать вид, будто опасности нет. Но сила христианина не в том, чтобы перестать чувствовать чужую боль. Иначе сила легко становится просто другой формой страха – страхом снова оказаться уязвимым...