Страница 13 из 68
.
– Получается, иногда человек хранит в памяти не только погибшего, но и самого виновного.
.
– Да. И не замечает этого. Память должна возвращать человека к человеку.
Поэтому отказ от ненависти не означает забыть зло. Иногда человеку приходится годами добиваться суда, искать свидетелей, рассказывать о погибшем, добиваться признания преступления. Все это может быть его правдой и его обязанностью. Не надо отнимать у него эту работу словами о смирении. Смирение не означает согласиться с неправдой. Оно означает и другое: не позволить неправде определить, каким ты станешь.
.
– Но ведь человек может сказать, что именно ненависть помогает ему бороться.
.
– Может. Пока она помогает ему сделать необходимое, он будет держаться за нее. Но когда борьба становится всей его жизнью, нужно спросить себя, что останется, если виновный однажды исчезнет из нее. Если ответить нечем, значит, ненависть уже заняла место, которое ей не принадлежит.
За стеной кто-то тихо прошел по коридору. Зосима дождался, пока шаги стихнут.
– Особенно трудно это бывает тому, кто был рядом в момент смерти товарища. Он может думать: ”Если бы я был сильнее, быстрее, внимательнее, может быть, все было бы иначе”. Потом к этой боли присоединяется ненависть к тем, кто это сделал, и она кажется почти частью верности погибшему. Капеллану здесь легко ошибиться, если он сразу начнет говорить человеку о прощении. Сначала надо услышать, кого он потерял и что именно с ним произошло. Человеку иногда нужно время, чтобы боль перестала говорить одним голосом.
.
– Отче, апогей ненависти – это убийство другого человека. Но мне кажется, что и здесь не все так просто, как кажется на первый взгляд. Ведь два человека могут выстрелить и убить, а внутри у них в этот момент происходит совсем разное.
.
– Так сразу и не ответишь... – Зосима помолчал. – Два выстрела. Один звук. Один результат. А между ними иногда – большая пропасть. Один человек стреляет потому, что ненавидит. Ему мало остановить того, кто пришел убивать. Он хочет, чтобы врага не стало. Не остановить – уничтожить. В этот момент другой уже перестает быть для него человеком. Остается только враг. А если после его смерти в душе становится легче или радостнее, не надо прятаться за войной. Война многое объясняет, но не всякую мысль и не всякое желание оправдывает. Ненависть надо назвать ненавистью и принести ее Богу.
...А другой стреляет потому, что рядом смерть. Надо спасти себя или того, кто рядом, и все происходит быстрее, чем человек успевает понять. Он стреляет не потому, что хотел чужой смерти, а потому, что хотел остаться живым. А потом наступает тишина, и человек вдруг видит то, что сделал. Он вспоминает лицо убитого, его начинает трясти, ему бывает страшно от самого себя. Здесь уже другая беда. Не всякий убивший хотел убивать.
...Но как и на всякой войне здесь есть ”серая зона”. Человек и сам не всегда это знает. Он мог бояться и ненавидеть одновременно. Мог защищаться и в ту же минуту желать смерти тому, кто был перед ним. Потому я бы не спешил ни оправдывать человека, ни обвинять его. Я бы спросил: что было в тебе тогда? Что стало с тобой потом? И что ты носишь в себе теперь?
Если в тебе была ненависть – назови ее перед Богом. Если в тебе осталась боль – принеси Ему боль. А если сам уже не знаешь, что было в тот момент, скажи просто: ”Господи, я не понимаю, что произошло во мне. Ты знаешь”. Иногда такая молитва честнее всех наших объяснений.
Одному человеку после выстрела нужно покаяние, потому что он дал ненависти место в своем сердце. Другому нужно исцеление, потому что он оказался в страшной беде и теперь не знает, как с ней жить. А иногда и то и другое бывает в одном человеке. Поэтому не всякий убивший – одинаков перед Богом, как не всякий выстрел одинаков перед человеческим сердцем...
Но, помни Савватий, и тому, и другому нужен Христос. Тот, кто согрешил, не должен убегать от Него со своим грехом. И тот, кто несет в себе страшную память, тоже не должен думать, будто теперь ему остается только жить с нею одному. Христос зовет к Себе человека целиком – не только его добрую часть, но и ту, которой он сам боится.
Война может заставить человека взять оружие в руки. Может заставить его увидеть смерть и самому причинить смерть. Но последнее слово все равно не за войной. Последнее слово человек должен сказать Богу. И если он сможет сказать его правдиво, даже из самой темной своей памяти может начаться дорога обратно к свету.
.
– Но ведь Христос говорит: ”Любите врагов ваших”. Как это возможно, если сердце пока не может любить?
.
Зосима перекрестился.
– Господь не требует от тебя говорить Ему неправду. Если ты пока не можешь любить этого человека, не называй это любовью. Начни хотя бы с того, чтобы не желать ему зла ради самого зла. Можно хотеть, чтобы он был остановлен. Можно хотеть, чтобы он ответил перед судом. Можно не пускать его к себе. Но не надо делать его страдание своей целью.
.
– Значит, любовь к врагу сначала может быть совсем не похожа на любовь?
.
– Наверное, так. Она начинается с очень малого. Человек говорит: ”Господи, я не могу за него молиться. Но не дай мне самому стать злым”. И это уже честная молитва. А потом, может быть, сможет сказать: ”Господи, вразуми его”. Не потому, что забыл, что он сделал, и не потому, что решил, будто он хороший. Просто человек больше не хочет, чтобы ненависть говорила в нем вместо него.
Богу не нужно, чтобы мы сразу стали такими, какими должны быть. Но Ему нужна правда. Поэтому можно прийти к Нему и сказать: ”Я не могу”. Это лучше красивых слов, за которыми самого человека уже не видно.
.
– А если ненависть снова возвращается?
.
– Вернется, – спокойно сказал Зосима. – Услышишь имя, увидишь фотографию, вспомнишь тот день – и все снова поднимется. Не надо пугаться этого так, будто ты вернулся в самое начало. Человек не всегда может приказать памяти, что ей принести. Но он может не согласиться с тем, что ненависть ему предлагает.
Можно заметить: ”Господи, я опять хочу, чтобы ему было больно”. И не прятать от Бога эти слова. Потом попросить помощи и не сделать того, чего требует ненависть. Если снова сорвался в мыслях, не говори: ”Я все потерял”. Начни снова. На исповеди тоже скажи как есть. Не надо приносить Богу хорошо составленный рассказ о себе. Он и так знает.
Война может отнять у человека дом, близкого, здоровье, годы жизни. Иногда она оставляет ему еще одну борьбу – не позволить тому, кто причинил зло, продолжать жить в нем. Для этого не нужно оправдывать зло, забывать погибших или отказываться от справедливости. Нужно только однажды заметить, что ты уже давно говоришь не с Богом и не с теми, кого любишь, а все еще с тем, кто сделал тебе больно.
.
Зосима замолчал, и Савватий тоже ничего не сказал. Некоторое время они просто сидели в тишине, каждый со своими мыслями, пока вечер постепенно наполнял комнату.
Потом Зосима открыл Псалтирь. В храме уже темнело, перед ним тихо горела лампада. Он начал называть в молитве имена погибших и живых, а Савватий стоял рядом и слушал, как среди этих имен звучат имена тех, кого они оба знали.
.
+
8. ОЗЛОБЛЕНИЕ
.
”Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие
да будут удалены от вас со всякою злобою”
Еф. 4:31
.
– Знаешь, Савватий, – сказал однажды старый игумен Зосима, – озлобление редко начинается с чего-нибудь большого. Человек просто устал, ему сделали больно, его унизили, предали, напугали, лишили чего-то важного. Иногда он пережил такое, после чего уже трудно оставаться прежним. И тогда он говорит: ”Я стал другим, потому что жизнь меня таким сделала”. В этих словах может быть много правды. Боль действительно меняет человека. Но она еще не делает его злым. Иногда она просто делает его раненым.