Страница 15 из 68
Особенно это видно дома. Человек может выдержать то, чего, как ему кажется, не выдержит никто, а потом не вынести плача собственного ребенка, усталости жены, старости родителей, медлительности больного. Там уже нет боевой необходимости. Но привычка к внутреннему напряжению остается, и близкие оказываются виноваты в том, что просто не соответствуют его состоянию.
.
– А как это видно в церкви?
.
– ...Бывает, что и священнику приходится слышать подобное в церковной жизни. Человек перестает приходить не потому, что перестал верить, а потому, что люди в храме начинают казаться ему такими же, как все на улице. Кто-то громко разговаривает, кто-то опоздал, кто-то не так поставил свечу, кто-то пожаловался на свою беду. И вместо живых людей перед ним постепенно возникает раздражающая масса. Если пастырь сам не заметит этого, он может начать отвечать человеку правилами там, где сначала нужно вернуть ему способность видеть ближнего.
В этом есть и обратное движение. Иногда человек, который долго был раздражен, вдруг замечает простую вещь: тот, кого он считал назойливым, просто хотел поговорить; тот, кто казался слабым, действительно болен; тот, кто медлил, не хотел никому мешать. Ничего великого в этот момент не происходит. Просто один человек снова становится для другого человеком. Но именно из таких небольших возвращений и начинается исцеление взгляда...
Ты должен слышать это не только в признании: ”Я злой”. Гораздо чаще человек скажет: ”Меня все раздражают”, ”С этими людьми иначе нельзя”, ”Слабые только мешают”, ”Нормальные люди так себя не ведут”. За такими словами иногда скрывается не сила, а человек, который слишком долго жил в боли и перестал замечать, что боль стала его способом смотреть на мир.
.
– Поэтому человек потом закрывается от людей и принимает это за свободу?
.
– Закрытое сердце сначала кажется очень удобным. Если никому не доверять, тебя труднее разочаровать. Если ни о ком не заботиться, меньше боишься потерять. Если ничего не ждать, легче не переживать отказ. Человек говорит: ”Мне никто не нужен”, и некоторое время действительно чувствует облегчение.
Но это облегчение дорого стоит...
Вместе с болью перестают входить и другие вещи: благодарность, дружба, сочувствие, радость, способность удивляться человеку. Сердце, которое ничем не трогается, защищено не только от страдания.
Такое закрытие часто принимают за зрелость. Человек становится насмешливым, все заранее обесценивает, не верит чужим словам, раздражается на тех, кто еще способен радоваться. Ему кажется, что он просто ”смотрит на жизнь трезво”. Но трезвость не требует презрения. Видеть зло – не значит видеть зло во всех. Знать человеческую слабость – не значит перестать любить слабого...
И в этом, может быть, одна из самых тихих опасностей озлобления: человек постепенно перестает замечать, что изменился. Ему кажется, что мир стал хуже, хотя изменился, прежде всего, его взгляд.
.
– А что делать, когда человек уже увидел озлобление в себе?
.
– Для начала не лгать себе. И не требовать от себя сразу каких-то больших чувств.
Если человек увидел, что начинает всех мерить одним мерилом, пусть хотя бы остановится перед этим. Не говорить: ”Все такие”. Посмотреть на одного человека. Потом на другого. У каждого есть свое имя, своя история, своя мера слабости, своя вина, своя боль, которую мы не знаем.
...Милосердие начинается не с того, что человек внезапно начинает любить весь мир. Иногда оно начинается с отказа от одного несправедливого обобщения.
Священнику здесь особенно важно не стыдить человека за саму боль. Если человек пришел с озлоблением, не надо сразу говорить ему: ”Вы должны простить”, ”Вы должны любить”, ”Вы христианин, значит, не имеете права так чувствовать”. Так пастырь может только заставить человека спрятать то, что ему самому еще предстоит увидеть.
Лучше помочь ему различить: где память, где страх, где усталость, где обида, а где уже появилась привычка смотреть на другого без милости. Иногда достаточно спросить, что происходит с ним рядом с конкретным человеком. Что он чувствует, когда ребенок медлит, когда жена устала, когда старый человек нуждается в помощи, когда в храм приходит тот, кто кажется ему слабым или неразумным. Там часто и обнаруживается настоящее состояние сердца...
И тогда постепенно возвращается лицо. Не обязательно сразу доброе или близкое; достаточно увидеть, что перед тобой не функция, не помеха и не представитель какой-то группы, а живой человек, которого Бог также видит и знает.
Христос никогда не требует от нас назвать зло добром. Но и зло не получает права назвать всех людей одинаковыми. Перед Ним каждый человек остается человеком – и тот, кто силен, и тот, кто слаб, и тот, кто ошибается, и тот, кто нуждается в милости. Поэтому христианская твердость не должна превращаться в презрение, а память о пережитом – в разрешение причинять боль другим.
...Озлобление упрощает мир. Милосердие возвращает ему лица...
Наверное, поэтому слова апостола Павла стоят рядом с таким простым призывом: удалить от себя раздражение, ярость, злоречие, злобу. Не потому, что человек обязан стать мягким и беззащитным. А потому, что сердце, привыкшее к жестокости, однажды может перестать замечать, кого именно оно ранит.
.
Зосима, уже заканчивая разговор, заметил у монастырского храма старого прихожанина. Тот долго стоял на ступенях, держась рукой за перила. Молодой человек, проходивший мимо, остановился и спросил, не нужна ли ему помощь. Старик кивнул. Молодой человек взял его под руку и пошел рядом, не торопя.
Зосима посмотрел им вслед и ничего не сказал.
Савватий тоже молчал.
В храме уже начиналась служба. Люди входили, кто-то ставил свечу, кто-то тихо крестился у двери. Обычная жизнь продолжалась своим медленным ходом, и в этой обычной жизни снова было видно то, чего озлобление постепенно лишает человека: перед ним был не ”слабый”, не ”медленный”, не ”обуза”, а живой человек.
.
+
9. КОГДА ЖЕСТОКОСТЬ СТАНОВИТСЯ НОРМОЙ
”Не будь побежден злом, но побеждай зло добром”
Рим. 12:21
.
Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме под вечер и спросил:
– Отец игумен, человек ведь привыкает к тому, что видит каждый день. Если на войне он долго живет рядом со смертью, насилием и опасностью, то в какой момент это привыкание становится опасным?
.
– Сначала надо различить жесткость и жестокость. Они не одно и то же. Бывает, что человек должен действовать твердо, потому что рядом слабый и его надо защитить, потому что зло надо остановить, потому что решение нельзя откладывать. Иногда мягкость к тому, кто причиняет зло, оборачивается жестокостью к тому, кого он обижает. Поэтому по одному только тяжелому поступку нельзя узнать сердце человека.
Но опасность начинается там, где человек долго делает то, что однажды было необходимо, и уже не замечает, когда необходимость кончилась. Крайняя мера становится привычной, для нее находится простое объяснение: иначе нельзя, так получилось, все так делают. А потом человеку уже не нужно ничего объяснять ни другим, ни самому себе. Самое опасное в этом то, что крайнее перестает казаться крайним.
.
– Значит, если человек привык к страшному и уже не чувствует прежнего ужаса, это еще не значит, что он стал хуже?
.
– Не значит. Если каждый день переживать смерть и кровь так, будто видишь их впервые, можно не выдержать того, что тебе поручено. Сердце иногда закрывает часть боли, чтобы человек мог жить и делать свое дело. Это еще не жестокость. Жестокость начинается не тогда, когда человек перестает содрогаться, а тогда, когда вместе с этим перестает различать добро и зло.