Страница 3 из 19
Глава 2
Прошла неделя.
Целых семь дней я честно пыталась выкинуть тот дурацкий эпизод из головы. Честное
пионерское, честное комсомольское, честное врачебное. Убеждала себя, что мне показалось, что
у меня разыгралось воображение на фоне хронического недосыпа и профессионального выгорания,
что Артём Сергеевич смотрит так на всех — просто у него такое строение глаз, такая мимика,
такая особенность зрительного контакта. Ничего не помогало. Вообще.
Потому что он действительно смотрел.
Не постоянно. Не открыто. Не так, чтобы кто-то мог заметить и пустить сплетни. Но каждый
раз, когда наши пути пересекались — в коридоре, на планёрке, в ординаторской, в столовой, —
я ловила этот его особенный взгляд. Быстрый, как удар скальпеля, цепкий, ощупывающий. Он
обводил меня глазами — лицо, шею, плечи, грудь под халатом, бёдра, — и отводил взгляд
первым. Всегда первым. Никогда не давал мне поймать его с поличным. Это была какая-то
странная, изматывающая игра, в которую я не собиралась играть, но уже проигрывала вчистую.
И ещё он стал назначать меня на самые сложные случаи.
Сначала я пыталась убедить себя, что это признание моей квалификации. Ну правда — я хороший
врач, у меня высокая выживаемость пациентов, я постоянно учусь и читаю новые исследования.
Логично, что новый главврач заметил мои показатели и решил доверять мне сложных больных.
Логично. Рационально. Профессионально.
Но когда в среду он лично зашёл в реанимацию и попросил меня ассистировать ему на срочной
операции — хотя в больнице полно хирургов и вообще я реаниматолог, а не операционная сестра,
— мои рациональные объяснения начали трещать по швам.
— Мелихова, вы нужны в третьей операционной. Пациент с сочетанной травмой, внутреннее
кровотечение, нужны свободные руки.
— Я реаниматолог, Артём Сергеевич, а не хирург.
— Я знаю, кто вы. Но мой ассистент заболел, а вы соображаете быстрее, чем некоторые хирурги
с десятилетним стажем. Идите мойтесь.
И я пошла. Потому что пациенту действительно нужна была помощь, а спорить в такой ситуации
— профессиональное преступление.
Мы простояли вместе почти четыре часа. Он оперировал виртуозно — я никогда не видела такой
техники. Каждое движение было точным, выверенным, минимально травматичным. Я подавала
инструменты, промокала кровь, следила за показателями монитора, и где-то на втором часу
поймала себя на мысли, что смотрю на его руки больше, чем на операционное поле. А руки у
него были красивые — длинные пальцы, никаких колец, никаких браслетов, только хирургические
перчатки. И двигались они так, что у меня в голову лезли совершенно не профессиональные
мысли.
— Мелихова, зажим.
Я моргнула и подала зажим. Надеюсь, он не заметил, что я на секунду выпала из реальности.
После операции он снял перчатки, маску и посмотрел на меня.
— Спасибо. Хорошая работа.
— Я просто подавала инструменты.
— Вы делали больше. Вы предвосхищали мои запросы. Это редкость. Вы чувствуете операцию.
И ушёл, оставив меня в предбаннике с открытым ртом и странным, тёплым чувством в груди.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Во вторник следующей недели он зашёл в ординаторскую, когда я одна пила кофе после тяжёлой
смены. Просто зашёл, налил себе воды из кулера и встал у окна. Мы были одни. Я старательно
делала вид, что изучаю записи на планшете, хотя строчки расплывались перед глазами.
— Мелихова, как пациент из пятой палаты?
— Стабилен. Завтра планируем экстубацию.
— Хорошо. А Сидоров?
— Пошёл на поправку. Динамика положительная, анализы улучшились. Думаю, через пару дней
переведём в общую палату.
— Отлично.
Пауза. Я чувствовала его взгляд на своём затылке. Буквально физически ощущала, как он
скользит по моим волосам, собранным в небрежный пучок, по шее, по плечам. У меня мурашки
побежали по позвоночнику.
— Вы хорошо работаете, Мелихова.
— Спасибо, Артём Сергеевич.
Ещё одна пауза. Тяжелее первой. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой.
— Почему вы меня избегаете?
Вот тут я подняла глаза от планшета. Он стоял, прислонившись бедром к подоконнику, и
смотрел на меня в упор. Без улыбки. Без привычной маски холодного начальника. Просто
мужчина, который задал прямой вопрос и ждёт прямого ответа.
— Я вас не избегаю, Артём Сергеевич. Я работаю.
— Вы избегаете. Вы не смотрите на меня. Вы выходите из комнаты, когда я захожу, если там
есть кто-то ещё, чтобы это выглядело естественно. Вы отвечаете односложно. Вы ни разу не
обратились ко мне с вопросом, хотя я вижу, что вопросы у вас есть.
— Потому что я на работе, — сказала я, может быть, резче, чем стоило. — И вы, кстати, тоже.
По-моему, субординация предполагает односложные ответы. Или я ошибаюсь? Может, в столичных
больницах другие правила?
Он чуть прищурился. В уголках его губ на мгновение мелькнуло что-то похожее на усмешку — не
весёлую, а скорее заинтересованную.
— Субординация, значит.
— Именно. Су-бор-ди-на-ци-я. Вам продиктовать по буквам?
— Не нужно. А если бы не было субординации? — он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко
мне. — Если бы я не был вашим начальником? Если бы мы просто встретились где-нибудь, скажем,
в кафе или на улице? Вы бы смотрели на меня иначе?
У меня сердце ухнуло куда-то в район желудка и продолжило падение в пятки. Я отставила
чашку с недопитым кофе и встала, потому что сидеть, когда он нависает надо мной, было
совершенно невозможно физически и психологически.
— Но вы мой начальник. И мы не в кафе. И даже не на улице. Мы в ординаторской, через час у
меня обход, а у вас, я уверена, куча административных дел. Так что этот разговор не имеет ни
малейшего смысла.
— Мне кажется, имеет.
Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами было от силы полметра — расстояние, которое в
любом учебнике по деловому этикету называется «вторжением в личное пространство». Я
чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала этот проклятый древесный запах с
горьковатой нотой, от которого у меня каждый раз немного кружилась голова. Мои щёки горели,
и я ненавидела себя за эту предательскую реакцию.
— Артём Сергеевич, — я подняла на него глаза и постаралась вложить в голос всю свою