Страница 2 из 19
пациента ХПН второй стадии, подтверждённая клиренсом креатинина. Если мы усилим
диуретическую нагрузку вторым препаратом, мы рискуем посадить почки. Я предлагаю оставить
текущий диуретик, но скорректировать дозировку с кардиологом и добавить внутривенные
вазодилататоры. Это снизит преднагрузку без удара по почечной паренхиме.
В комнате повисла та самая тишина, которую называют звенящей. Я буквально кожей ощутила,
как все замерли. Перечить новому главврачу в первый же день? Кира, ты совсем берега
попутала? Одно дело — просто отвечать на вопросы, другое — открыто оспаривать его
назначение.
Он медленно повернулся ко мне всем корпусом. Смотрел долго, не мигая. У меня было время
разглядеть его лицо: твёрдый подбородок, чуть выступающие скулы, тонкая линия губ, которые
сейчас были сжаты в нейтральную, почти жёсткую линию, и глаза — серые, холодные, с едва
заметными морщинками в уголках. Я уже приготовилась к тому, что сейчас он сотрёт меня в
порошок, развеет над больничным двором и напишет приказ об увольнении прямо поверх моей
трудовой книжки.
— Обоснованно, — сказал он вдруг. — Хорошо. Работайте по своей схеме, но сегодня к вечеру я
жду от вас и кардиолога совместный письменный план коррекции. И держите меня в курсе
динамики.
И всё. Отпустил. Повернулся к следующему заведующему.
Я села, чувствуя, как колотится сердце. Нет, не от страха. От чего-то другого. От того, как
он на меня смотрел эти несколько секунд. Будто прицеливался. Будто изучал. Будто…
примерялся. И ещё этот его взгляд — цепкий, ощупывающий, задержавшийся на моём лице дольше,
чем требовала профессиональная необходимость.
Чушь. Бред. Показалось на фоне недосыпа и тройного эспрессо на пустой желудок.
После планерки я пошла в ординаторскую, собиралась писать план для Сидорова, но меня
перехватила Ирина Петровна.
— Кира, тебя главный вызывает.
— В смысле — вызывает? Зачем?
— Не сказал. Просто попросил зайти, как освободишься.
Я вздохнула и поплелась по коридору. Мысленно перебирала варианты: может, хочет детальнее
обсудить схему? Может, решил всё-таки устроить выволочку, но без свидетелей, чтобы не
уронить авторитет? Или, может, просто хочет познакомиться поближе с врачами отделения?
Кабинет главврача находился в конце административного крыла — большая дверь с табличкой,
которая ещё вчера была с фамилией прежнего начальника, а теперь красовалась новенькая:
«Волков А. С.». Я постучала.
— Войдите.
Вошла. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Без пиджака — тот висел на спинке кресла.
Рубашка обтягивала плечи и спину так, что у меня на мгновение пересохло во рту. Ткань была
тонкая, дорогая, и под ней отчётливо проступали мышцы — не перекачанные, как у моего бывшего
фитнес-тренера, а такие, какие бывают у человека, который не в зале торчит, а занимается
реальным физическим трудом. Хирурги вообще много стоят и много напрягаются. Да, именно
поэтому у него такая спина. Анатомия, ничего личного. Соберись, Кира. Видела ты мужиков. У
Аполлона Бельведерского тоже плечи, и ничего — стоит себе в музее, никого не трогает.
— Мелихова, проходите.
Я прошла и остановилась на безопасном, как мне казалось, расстоянии от его стола. Он
повернулся и жестом указал на монитор компьютера — тот самый снимок МРТ, который я упоминала
на планерке.
— Покажите мне, где именно, по-вашему, зона риска.
Я приблизилась. И тут же поняла, что безопасное расстояние было понятием растяжимым. Потому
что, чтобы показать на мониторе, мне пришлось подойти почти вплотную. Он стоял слишком
близко. Вернее, это я встала слишком близко, но он не отодвинулся. Его плечо почти касалось
моего, и я уловила запах. Господи, ну почему от таких мужиков всегда так пахнет? Не
стандартным больничным антисептиком, не дешёвым дезодорантом из супермаркета, а чем-то
сложным, дорогим, древесным, с горьковатой нотой и чем-то ещё — может, сандалом или кедром.
У меня голова немного поплыла. Я ткнула пальцем в монитор, стараясь, чтобы голос звучал
ровно и профессионально:
— Вот здесь. Видите этот участок? Если мы добавим нагрузку диуретиками, паренхима не
справится. Плюс у пациента возрастные изменения сосудистой стенки — вот здесь, здесь и
здесь. Это повышает риск острого повреждения почек.
Он смотрел на экран, но я чувствовала — его внимание сместилось. Со снимка — на меня. На
то, как я дышу. На изгиб моей талии под белым халатом. На мои руки с коротко подстриженными
ногтями без маникюра — рабочие руки реаниматолога. На мои пальцы, всё ещё указывающие на
экран. Это ощущение было таким острым, почти невыносимым, что я запнулась на полуслове.
— Я понял. Спасибо.
Он не отошёл. И я не отошла. Мы стояли слишком близко, и это «слишком» звенело между нами,
как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом.
Серые глаза смотрели на меня — но уже не холодно, не оценивающе. Совсем по-другому. Так, как
не должен смотреть начальник на подчинённую в первый рабочий день. Оценивающе — да, но с
явным мужским интересом. Жадно. С толикой любопытства, от которого у меня запылали щёки и
участился пульс.
— Вы свободны, Мелихова.
Я вышла из кабинета на ватных ногах. Прислонилась спиной к стене в коридоре, прижала
холодные ладони к горящим щекам и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.
«Только не это. Кира, ты обещала себе. Ты дала себе слово после Серёжи и его гантелей.
Никаких романов на работе. Тем более — с таким. С красивым, властным, недоступным мужиком,
который посмотрит на тебя, переспит, наиграется и выплюнет, как косточку от оливки. Забудь.
Забудь этот взгляд. Забудь этот запах. Забудь это чёртово ощущение, будто ты стоишь на краю
обрыва и хочешь шагнуть вниз».
Но забывать категорически не хотелось.
И это было самое страшное.