Страница 5 из 43
Глава 2. Забвение года
Снег лёг в первую неделю декабря и остался. Его было с палец. Котори сметал его со ступенек, потом соскребал то, что успело примёрзнуть, потом подбирал хвою. Пока подбирал, сосны стряхивали ещё.
Брезент на крыше больше не хлопал. В сентябре Котори влез на леса с камнем и прибил углы. Четыре гвоздя вошли, один согнулся, два остались в кармане. Дыра никуда не делась, зато ведро под ней теперь стояло сухое.
До кукол под стрехой он так и не добрался. Теперь они обросли инеем.
Дощечка с зелёной птицей висела на прежнем месте. Новый шнурок не нашёлся; Котори прилепил её к крючку смолой. Пальцы потом не разлипались до утра. На морозе смола окаменела. Дощечка держалась.
Колокол он больше не трогал. Только иногда гладил, проходя мимо.
Мотыльков не стало в октябре. Сначала их было меньше, потом один, потом ни одного. Котори ещё долго оглядывался на плечо.
Гин приходила. Тофу старуха теперь приносила мёрзлый, и лиса грызла его на нижней ступеньке, отвернувшись. Однажды сказала, что так даже лучше. Котори не спросил чем.
На верхней ступеньке, рядом с термосом, было тридцать четыре черты.
В этот раз Гин пришла после последнего поезда.
У ворот хрустнула ледяная корка. Котори достал гвоздь.
— Опять? — спросила она, отряхиваясь. С хвостов посыпался снег.
— Ты вошла.
— Я тридцать раз вошла.
— Тридцать пять.
Он закончил черту и сдул стружку.
В ноябре Гин вышла за ворота и сразу вернулась — проверить. Получила ещё одну. Теперь старалась ничего снаружи не забывать.
Она поднялась на вторую ступеньку снизу и посмотрела на два ряда зарубок.
— Всё ещё только мои?
— Да.
Гин села. Обернула хвосты вокруг лап, второй поверх первого.
Внизу, вдоль насыпи, горели гирлянды. С горы они напоминали верёвку у ворот, только светились.
— Там пьют, — сказала Гин. — Всеми конторами. Каждый декабрь.
— Зачем?
— Чтобы забыть год.
— Какой?
— Этот.
Котори посмотрел на гирлянды. Гин осмотрела кончик хвоста и выкусила из шерсти льдинку.
— Один сегодня чуть на меня не сел. Ему уже хорошо забывается.
Она зевнула, щёлкнув зубами, и уложила морду на лапы. За залом что-то затрещало. Потом тяжело ухнуло.
Когда Котори повернулся, Гин на ступеньке уже не было. Из-за стража без лапы торчало ухо.
В кустах шуршали. Кто-то сказал «извините». Помолчал и повторил — видимо, не что бы расслышали.
Котори взял метлу и пошёл смотреть.
Мужчина обнимал криптомерию. Одной рукой. В другой держал картонную коробку с ручкой. Лбом упирался в ствол, как раз туда, где остались дырки от гвоздей.
Пиджак. Рубашка навыпуск. Галстук перекинут за плечо. Пальто не было.
Позади, на склоне, чернел пролом в кустах. Мужчина пришёл не по тропе.
— Простите, — сказал он дереву. — Я… за всё.
Колени у него подогнулись. Он крепче ухватился за ствол, выпрямился и добавил:
— Больше не буду.
— Слышала я это уже, — шепнула Гин из-за угла.
Мужчина повернул голову. Прядь над ухом прилипла к смоле; он дёрнулся ещё раз, и волосы наконец отлипли. Он зажмурился от света.
— О. Фонарь.
Отпустил дерево и шагнул к Котори.
Котори отступил. Мужчина шагнул ещё раз, нащупал стену и пошёл вдоль неё за огоньками. Коробка билась об его колено.
Так они обогнули зал: маленький фонарь пятился, мужчина шёл следом, Гин держалась позади. Котори поднялся на крыльцо, юркнул внутрь и прикрыл дверь. Вошедшему полагалось открывать изнутри. Снаружи стало тихо.
Потом заскрипел снег. Ступенька. Пауза. Ещё ступенька. В дверь упёрлись ладонью.
— Простите, — сказали в щель. — За всё.
Котори стоял, держась за засов. Знакомое. Было в нём. Он приложил два пальца к косяку, потом ко лбу и открыл.
Мужчина едва не ввалился в зал. Увидел Котори, отшатнулся и поклонился так низко, что потерял равновесие. Сел на верхнюю ступеньку. Съехал на следующую.
Коробка осталась у него на коленях. Котори поклонился в ответ.
Мужчина посмотрел на ботинки и принялся снимать правый. Долго дёргал шнурок. Потом плюнул, стащил ботинок вместе с узлом и поставил носком к воротам.
За вторым наклонился, но передумал.
— Эй, — сказал он. — Мальчик.
Котори ждал.
Мужчина обвёл рукой дверь, зал, полоску света на снегу.
— Ты тоже… храм?
Котори оглянулся на алтарь.
— Да. Я маленький храм.
Мужчина кивнул. Подумал. Кивнул ещё.
— Тогда и вам.
Он попытался поклониться сидя и стукнулся лбом о ступеньку.
— Простите.
— Хорошо, — сказал Котори.
Мужчина поднял голову.
— Хорошо?
— Да.
Он сидел, глядя на Котори. С ресниц текло — то ли от света, то ли от ветра. Снег на лбу таял.
Мужчина вытер лицо рукавом.
— А зовут как?
— Котори.
— Птичка, — сказал мужчина. Улыбнулся одним уголком рта. — Хорошо.
Поставил коробку рядом с термосом.
— Это вам.
Рука задержалась на ручке.
Он посмотрел на коробку, подтянул её обратно и обнял.
— Нет. Это я выиграл.
Ещё немного посидел. Потом стал заваливаться набок. Котори успел подставить ладонь ему под щёку, но удержать не смог; осторожно вытащил придавленные пальцы.
Мужчина уснул, поджав колени. Ручку коробки так и не выпустил.
Гин приблизилась, когда он захрапел. Понюхала снятый ботинок.
— Точно он.
— Ты его знаешь?
— Приходил. Зимой. Стоял здесь, говорил двери то же самое.
— А что дверь?
— Дверь? Закрыта была.
Котори посмотрел на спящего. Во сне тот нахмурился и притянул коробку поближе.
— А ты ему ответил, — сказала Гин.
— Он попросил.
— Они всё время чего-то просят, — фыркнула лиса.
Котори поправил задравшийся край пиджака. Между рубашкой и брюками белела полоска кожи.
— У него нет пальто.
— Пропил.
Он посмотрел вниз, на огни.
— Потерял.
Мужчину передёрнуло. Ботинок на ступеньке лежал на боку; нога в мокром носке медленно сползала в снег.
Гин перестала обнюхивать коробку.
— Здесь его нельзя оставлять.
Котори поднял на неё глаза с немым вопросом.
— Под насыпью один так уснул, — объяснила она. — Только весной нашли.
Котори спустился во двор. У камня под колоколом был толстый мох. Он взялся за край, потянул. Мох не поддался. Котори постучал пальцем: твёрдый.
— Этим не накроешь, — сказала Гин.