Страница 4 из 43
Мальчик провёл большим пальцем по краю дощечки.
— Давно?
— Давно.
— Он не вернулся.
— Откуда знаешь?
Он чуть приподнял дощечку, словно ответ был здесь и она просто не разглядела.
Гин пошевелила ушами.
— Ну… бумажки не всегда снимают. Могли забыть.
Мальчик молчал. Держал в ладонях старое дерево с зелёной птицей. Гин вдруг захотелось, чтобы он убрал дощечку.
— Котори, — повторила она. — «Птичка». Тебе-то зачем?
— Из всего, что во мне есть, имя только у попугая.
— Собрался назваться в честь попугая?
Он посмотрел на неё, потом на рисунок.
— Значит, имя свободно.
Гин отвела глаза. В траве валялся оборванный шнурок, и она зачем-то прижала его лапой.
— Ну, Котори, — сказала наконец.
Он поднял голову.
Она помедлила.
— До утра сойдёт.
Он ещё немного постоял, будто прислушивался, потом спрятал дощечку в карман. Осторожно, чтобы не поцарапать о гвозди.
Внизу поредели огни. Из-за горы тянуло прохладой. Гин встала и отряхнулась; серебро пробежало по шерсти от загривка к хвостам.
— И что теперь будешь делать?
Он оглядел двор. Верёвку у ворот. Кукол, до которых не допрыгнул. Крышу.
— Убирать.
— Тут работы на сто лет.
— Хорошо.
Она хотела спросить, что опять хорошего, но посмотрела на метлу у него в руках и не стала.
Свернула на тропу, прошла несколько шагов.
— Пакет в святилище не клади, — донеслось из темноты. — Старуха увидит, расстроится.
Он подобрал пакет с мусором.
Гин ещё было видно между корнями. Она оглянулась — на святилище, конечно, — и скрылась за поворотом. Второй хвост мелькнул чуть позже первого.
Он достал гвоздь и провёл на верхней ступеньке короткую черту, рядом с термосом.
Так там считали посетителей.
Дерево было сырое, черта получилась нечёткая. Он провёл ещё раз по тому же месту, сдул крошки и убрал гвоздь.
Потом вернулся в зал. Поставил метлу у входа, чтобы не упала. Сел на пол спиной к алтарю, лицом к двери.
Так сидели на смене.
Сначала он не знал, куда деть руки. Положил на колени — и они устроились сами, одна поверх другой. Плечи опустились.
Кто-то должен был прийти.
Он смотрел на дверь, но вспомнить, кто именно, не удавалось. Только между лопатками тянуло знакомой усталостью. Новая спина ещё не могла так затечь.
На рукав сел мотылёк. Другой пристроился рядом.
Верёвка за воротами шуршала. С брезента капало в пустое ведро. Город, проводивший своих мёртвых, спал.
В четыре часа семнадцать минут мальчик поднял голову к часам. Стрелки не сдвинулись. Он посмотрел на них, потом снова на дверь. И остался сидеть.