Страница 31 из 43
Котори отвёл лицо, переждал и наклонился снова. Дошёл до того же места. Сталь входила, свет гас — и больше ничего. Ни лица упавшего, ни того, что осталось лежать на земле.
— Ты его убил? — спросил он.
Танто звенел.
Похоже, убил. Котори не мог узнать наверняка: железо помнило удар, но не помнило, поднялся ли после него тот, в кого оно вошло. Только страха перед этим клинком у бога было не меньше, чем у державшего его.
Котори посмотрел на короткое лезвие у себя в руках. После перековки оно стало меньше. Что осталось в нём от той силы, он не знал.
Каменные собаки у чужих ворот сказали: с этим не сюда. Он тогда решил, что они не разглядели обломок. Теперь вспомнил, как одна не открывала пасть, а у другой скрежетало внутри.
Нанами он обещал показать, если получится. Покажет в ножнах. И доставать рядом с ней не станет. Да и вообще — доставать его при других людях ли, аякаши ли, других ли существах надо только в крайних случаях.
Песня повела дальше.
Снова появились знакомая яма с углями, наковальня и огромные пальцы. Кузнец был ещё молод. Рука потянулась к клинку, но остановилась: остриё повернули к ней.
Котори замер.
Меч держал кто-то другой. Острие поднималось всё выше, к тому месту над горном, откуда он неделю назад слышал дыхание. Кузнец медленно отвёл ладонь. За чужими руками шевелились ещё чьи-то силуэты. Голос произнёс несколько слов — низко, отрывисто. Разобрать их Котори не смог.
Он снова подвёл лицо к стали. Снова увидел протянутую руку, поворот острия, отступившие пальцы.
Может быть, меч принесли обратно с приказом. Может быть, требовали выковать ещё один такой же. Котори слышал только голос, но не слова. Зато видел, как держали клинок. Так не отдают вещь мастеру.
Похоже, этим мечом угрожали тому, кто его выковал.
«Старый друг. Старый враг».
Тогда, в пещере, кузнец произнёс это спокойно. Котори теперь снова и снова видел чужие руки, разворачивающие меч остриём к создателю. Случилось это до погасшего света или после, он не мог понять: воспоминания проступали в том порядке, в каком удавалось их расслышать.
Он опустил танто чуть ниже.
— Ты и до него мог достать.
Котори помолчал.
— Ты опасный. Я только теперь понял, насколько.
Звон не изменился.
Дальше было много рук. Много битв. Много крови. А потом — плохие руки! Плохие, холодные руки не хотели владеть мечом. Они завернули его в плохую тряпку, стянули плохой верёвкой, которая не давала петь, и наложили плохие печати. Тут песня сбилась, и клинок несколько раз возмущённо дзинькнул. Что это была за тряпка, железо уже не помнило: она сгнила первой. Меч положили в землю, придавили чем-то тяжёлым. И ушли. И больше не приходили.
Наверху ходили. Потом перестали. Потом снова ходили — уже другие. И опять перестали. Наверху строили, ломали и снова строили. Потом загремело железо — тяжело, ровно, каждый день, туда и обратно.
Поезда, понял Котори. Меч лежал в земле ещё до того, как здесь проложили пути.
Внизу прошёл поезд. Котори дослушал его до конца.
Потом наверху стал появляться кто-то лёгкий. Садился рядом с тяжестью, разговаривал с ней. Уходил и возвращался.
Котори не сразу узнал себя: сухой бетон, пакет с тофу, «опять ты».
Железо слушало. Потом позвало из всех своих оставшихся сил.
Меч должен был сгнить. Теперь Котори понимал: его специально не стали ломать или плавить. Оставили, чтобы ушёл сам. Он почти ушёл. От запястья до кончиков пальцев — вот сколько оставалось. Совсем чуть-чуть.
И рыжие чешуйки у слива. Он их тогда чуть не смыл.
«Не в землю», — просил он тогда на пустыре. Котори теперь понял, что это значило для меча — в землю.
Он вспомнил, как валун сдвинулся над его рукой.
Потом другое воспоминание — угли. Всюду красное. Огромные пальцы двигаются с трудом. Кровь — теперь уже самого кузнеца. Руки держат меч и медленно остывают.
А потом — солнце. Склон. Чей-то короткий смех.
Свой он узнал не сразу.
— Это ты? — спросил Котори.
Танто гудел, как на дороге. Соглашался или просто пел — Котори не знал.
— Он тебя узнал, — сказал Котори. — Даже таким.
Провёл большим пальцем по деревянной рукояти.
— А я пока только знакомлюсь.
Полоса лунного света дошла до порога. Котори подвинулся за ней — третий раз или четвёртый. Куртка задралась.
Он потянул край вниз, но колени так и остались снаружи — серые, круглые. Раньше куртка их прикрывала.
— Ты тоже села, — сказал он куртке. — Надо было лучше просушить.
Одёрнул ещё раз и оставил.
Сколько раз он прослушал песню, Котори уже не помнил. После десятого сбился со счёта. Песня каждый раз доходила до солнца и смеха. Дальше ничего не было.
Луна ушла за крышу. Полоса на полу укоротилась и исчезла. В лезвии остались только два жёлтых огонька — отражение его глаз.
Он посмотрел в дверь.
Гин лежала спиной к нему, мордой к воротам, оба хвоста на носу. Она помещалась на ступеньке целиком, вместе с хвостами.
Ноздря у кузнеца была больше.
«Меня и слушать сначала не хотели, — сказала она над картой. — Потом сказали, где».
Старшие сами работали с железом, знали, где искать кузню. Неужели не знали, какую плату принимают демонические кузнецы? Что к ним можно прийти за помощью — и самому оказаться платой?
Котори сжал рукоять и сразу ослабил пальцы.
Если знали, зачем отправили к нему Гин?
Он встал, подобрал ножны и убрал танто. Когда проходил мимо Гин, она шевельнулась.
— Что случилось?
— Ничего. Спи.
— Я не сплю.
Хвосты снова легли на нос.
Котори спустился к воротам. Свет из глаз лёг на пустую тропу.
— Вы же знали, куда нас посылаете.
Он сказал это тихо, будто они могли услышать. Потом оглянулся на Гин.
Может, они думали, что с аякаши и лисы кузнец возьмёт что-нибудь другое. Но почему тогда не объяснили Гин, что предложить? От чего отказаться, если попросит? Она знала дорогу, знала про старое железо. А о плате сказала только: «Что-нибудь возьмёт».
У святилища сидели каменные лисы. Та, что с головой, смотрела на город. Котори задержался перед ней, но спрашивать не стал. Он даже не знал, имеют ли они к старшим какое-нибудь отношение.
Поклонился обеим и пошёл обратно к крыльцу.
У входа в кузню Гин не смогла сделать ещё один шаг. А он пошёл вниз с жетоном и фотографией в кармане. А если старшие и не ждали их обратно? Избавились от него вместе с мечом — и от Гин, которая за него просила?