Страница 32 из 43
От этой мысли он остановился посреди двора.
Он не слышал их разговора. Даже не знал, как выглядят старшие. Помнил только слова Гин, её больное ухо и чужую кровь в песне железа. И всё меньше верил, что им просто помогли.
Котори сел на порог. Положил танто в ножнах поперёк колен и прижал ладонью, чтобы не скатился.
В пещере его никто не тронул. Кузнец взял жетон и вернул меч, отдав собственную жизнь. А что сделал бы, если бы не узнал клинок? Котори представлял, как огромные пальцы смыкаются над ним. Опускал глаза на ступеньку. Этого не было. Он не знал, было бы.
Гин повернулась во сне. Один хвост свесился вниз, и она подтянула его к животу.
Она два дня ходила расспрашивать. Вернулась с серыми лапами и сказала, что нашла кузнеца. Ещё выторговала себе звание сенсея. Если бы знала, что их там ждёт, разве стала бы торговаться?
Котори осторожно вынул танто, прикрыв сталь от собственного света. Слушать всё сначала сейчас не хотелось.
Гин не должна к ним возвращаться.
Он наклонился и посмотрел на её ухо и мысленно попробовал сказать: «Больше к старшим не ходи». Она сразу спросит, почему он ей указывает. Скажет, что сама решает, куда ходить. И будет права.
«Они хотели, чтобы мы не вернулись» — этого он не знал наверняка. А если скажет, она может побежать к ним выяснять.
Как сказать, чтобы она осталась и дослушала, он не придумал. Так и сидел с танто в руках. Больше не наклонялся.
Перед рассветом тихо сказал ножу:
— Я сказал, что ты опасный. Я просто раньше не знал, насколько.
Помолчал.
— Ты не думай, я тебя не брошу. И в землю больше не положу. Хватит тебе там лежать.
Танто гудел и грел ладонь.
За открытой дверью светало. Небо над соснами порозовело. Первый луч прошёл между стволами, лёг на порог и на лезвие.
Танто запел в полный голос. Сразу всё: руки кузнеца, сто голосов, удар, погасший свет, солнце. Гин вздрогнула на ступеньке, но не проснулась.
— Хватит, — сказал Котори. — Потом.
Он поднял танто и приложил ладонь вдоль клинка, запястьем к рукояти.
Кончики пальцев вышли за остриё.
Он приложил другую руку. То же: на ноготь, на полтора. Сложил ладони вместе. Одинаковые.
— Ты меньше стал?
Танто пел, как пел.
Котори направил остриё в ножны, убрал танто и отнёс на доску.
— Лежи. Я скоро.
Потом посмотрел на открытые колени, на рукава. Кисти теперь выглядывали из них целиком.
Полоски он перевязал ниже. Узлы легли на новом месте, где ткань была ещё синяя, не вытертая.
Штаны настоятеля всё ещё были велики, но уже не так. Он подтянул их, завязал. Узел оказался на другом месте.
Зеркало было только в туалете за путями. Рамка в фотобудке его всё равно не видела. Он посмотрел на свою тень на полу. Тень была как тень.
Он пошёл к двери и шагнул с порога. Ступенька оказалась ближе, чем он ожидал: пятка стукнулась о камень, и Котори схватился за косяк.
Гин вскинула голову.
Гин вскочила и попятилась на две ступеньки вниз. Шерсть у неё поднялась вдоль хребта; она смотрела на Котори и часто втягивала носом воздух.
— Это я, — сказал он, всё ещё держась за косяк.
— Вижу, что ты. Стой там, мне надо тебя понюхать.
Она осторожно поднялась на верхнюю ступеньку и вытянула шею к подолу куртки. Котори не двигался, пока она обнюхивала ткань и его руки, а потом наклонился, чтобы ей не пришлось тянуться к лицу. Гин задержала нос возле его рта.
— Ты кого-нибудь ел этой ночью?
— Я вообще не ем, ты же знаешь. Что случилось?
Она не ответила сразу. Ещё раз понюхала возле рта, потом вернулась к рукаву.
— Ничего такого не чую. От тебя только ножом пахнет.
— Я его всю ночь держал и слушал. Больше ничего не делал.
— А приходил кто-нибудь, пока ты слушал?
— Никто не приходил. Я всё время здесь сидел, да и ты бы услышала.
— Я спала, Котори.
— Ты всегда говоришь, что не спишь.
— Иногда всё-таки сплю. Иначе бы не спрашивала.
Она посмотрела мимо него, на доску в зале, потом отступила на ступеньку и села. Шерсть на спине всё ещё топорщилась.
— Ты вырос за ночь. Аякаши так не растут.
Котори посмотрел на колени, торчавшие из-под куртки.
— Я думал, это одежда села. Мы ведь под дождём шли.
— Одежда тут ни при чём. Растут люди, лисы — те, у кого дети бывают. Только им на это годы нужны. Из аякаши ещё растут те, кто своих ест.
— Но я никого не ел. Значит, я кто-то ещё?
— Ты прочее, — сказала Гин, оглядывая его рукава. — А про прочее не написано, как оно растёт.
— Тогда ты напиши. Теперь ты видела.
— Мой почерк никто не разберёт.
Котори поднял ладонь и посмотрел на неё, растопырив пальцы.
— Нож вчера был длиной с мою ладонь. А утром я приложил руку — пальцы за остриё выходят. Я ещё подумал, что он стал короче.
Гин долго смотрела на его руку. Когда она снова подняла глаза к лицу, голову пришлось запрокинуть сильнее.
— Ничего у тебя не стало короче. Ни нож, ни куртка. Ты сам посмотри, какой высокий стал.
Он опустил руку и попробовал выпрямиться. Куртка потянула под мышками.
— И что мне теперь делать?
— Пока не знаю. Ты только не подходи близко, дай мне самой сначала разобраться.
— Хорошо. Я буду здесь, во дворе.
Он подождал, пока она подберёт хвосты и подвинется к краю ступеньки, и спустился с другой стороны.
Колокол висел на прежнем месте. Котори положил ладони на нагретую солнцем бронзу и только потом заметил, что не поднялся на носки. Раньше иначе было не дотянуться.
Он постоял, прислушиваясь. Внизу ещё не звонили, и колокол молчал. Можно было толкнуть его самому, как в первую ночь, но Котори оглянулся на Гин и убрал руки. Она следила за ним со ступеньки, всё ещё взъерошенная.
Он вернулся к крыльцу и сел возле термоса. Гин осталась ниже. Когда в городе залаяла собака, она даже не повернула уха.
— Надо у старших спросить, — сказала она, глядя в зал. — Они давно живут, может, уже видели такое.
— А если не видели, тогда что?
— Тогда будем ещё искать. Сначала надо у них узнать.
Котори посмотрел на её лапы. Дождь отмыл их, а после прошлого похода подушечки были совсем серые.
— Ты опять сегодня пойдёшь? Мы только вернулись.
— А чего ждать? Вдруг ты к завтрашнему утру ещё вырастешь.
Гин почесала ухо и посмотрела на тропу. Точно так же она смотрела в мае, прежде чем убежать на два дня.