Страница 54 из 77
Глава 13
Я не двинулся с места. Первое, что пришло в голову, было назваться, и я это подавил. Ежели человек не узнаёт, а ему говорят «Я лекарь Вершинин», он принимает это на веру и запоминает как слово, а не как человека. И тогда я не узнаю ничего.
— А вы поглядите.
Он глядел. И глядел долго. Лицо у него было спокойное, и в этом спокойствии было самое скверное. Человек, который забылся спросонок, пугается. А он не пугался. Он сидел на рундуке, мокрый по колено, и разглядывал меня.
Судно повалило. Фонарь под колпаком мотнуло, и тень его прошла по переборке и вернулась.
— У вас лампа качается, — сказал он.
— Качается.
— Это неудобно писать.
— Неудобно.
И тут он моргнул два раза подряд.
— Андрей Ильич.
— Здесь я.
— Андрей Ильич, — повторил он и поглядел на свои руки.
Потом он поднял голову, и вот тогда пришёл страх. Сначала он посмотрел на дверь, за которой только что был, потом — на рундук, на котором сидел, потом — на меня.
— Я давно тут сижу?
— С полминуты.
— А до того?
— Того не знаю. Вы вошли и сели.
— Я не помню, как шёл.
Я сел напротив, на ящик, чтобы глаза были на одном уровне, и убрал тетрадь под локоть.
— Михаил Тихонович, давно у вас так?
— Как?
— Что не помните, как шли?
Он молчал долго.
— Четвёртый раз, — сказал он наконец.
Я ждал, что он скажет: «Не знаю». А он сказал число. И это значило, что он их считал.
— С которого времени?
— С Портсмута. Может, и раньше. В Портсмуте я в первый раз заметил, что говорю про то, чего не было. Вам говорил. Про разговор с Фёдором Петровичем.
— Помню.
— Я его после вспоминал. Разговора не было. — Он поднял на меня глаза. — А я его помню. Понимаете? Я его помню весь, как он шёл, и где стоял, и что он мне сказал. А его не было.
Судно валило, мы оба качались, сидя, и никто из нас не держался.
— И вы молчали.
— Дык кому говорить.
Он сказал это по-матросски, как говорят на баке, и сам этого не заметил. Он это перенял за четыре месяца, и в его рту оно звучало чужим.
— Мне.
— Вам, — согласился он. — А вы бы что? Андрей Ильич, скажите прямо. Я схожу с ума?
Я мог сказать «нет». Это заняло бы одно слово, и он бы за него взялся, держался бы за него до Рио, а после первого же провала оно бы лопнуло, и вместе с ним лопнул бы я.
— Того я вам сказать не могу.
— Отчего?
— Оттого, что не знаю. И никто нынче не знает — ни я, ни в Петербурге, ни в Лондоне. Голову лечить не умеют нигде.
— Дык это и есть «да».
— Это и есть «не знаю», — сказал я. — Разница тут большая, и я вам её растолкую. Ежели бы у вас было ребро сломано, я бы вам сказал: «Шесть недель — и срастётся». Я бы знал срок и знал исход. А тут я не знаю ни срока, ни исхода, и врать вам про это не стану, потому что вы мне после не поверите ни одному слову.
Он сидел и слушал, и по лицу его я видел, что он слушает не слова, а вру я или нет.
— Зато я вам скажу, что знаю.
— Ну.
— Вы двое суток не спали. Вы вторые сутки не ели, потому что камбуз холодный, а за сухарями вы не ходили. Вы не пили, и вот это хуже всего. Люди у помп потели вёдрами, я им бачок поставил, а про вас не сообразил, потому что вы не у помп. И вы третьи сутки сидите один в каморке, на койке, в темноте и слушаете, как оно трещит.
— Это всякий слушает.
— Всякий при деле, — сказал я. — А вы одни. У вас на корабле нет вахты. Вы единственный человек на «Камчатке», которого расписание не касается. И оттого всякий шторм для вас вдвое длиннее, чем для любого матроса. Я не говорю, что от этого у вас в голове. Я говорю, что не спавши, не евши и не пивши третьи сутки, всякий человек путается. И военный, и лекарь. И я сам нынче на трапе стоял и с полминуты не мог сообразить, что меня царапнуло.
— Вы-то сообразили.
— Через полминуты.
Я встал, достал кружку, налил воды и подал ему.
— Пейте.
— Я не хочу.
— Я не спрашивал, хотите ли вы. Пейте.
Он выпил. Выпил всю кружку, и я по тому, как он пил, понял, что с утра он не пил.
— Ещё.
Он выпил вторую, медленнее.
— Теперь слушайте, что мы с вами станем делать.
— Мы?
— Мы, — сказал я. — Первое: вы нынче спите здесь. Не в каморке, а тут, в лазарете, на второй койке у переборки. Она свободна.
— Дык я не больной.
— Вы не больной. Вы человек, за которым я хочу поглядеть, и разница тут есть, и я её при вас проговариваю, чтоб вы после не думали, будто я вас записал в лежачие.
— А команда что скажет?
— Команда нынче качает воду и на вас глядеть некому.
Он подумал.
— Ладно.
— Второе: вы с завтрашнего дня при мне. Всякий день, в один и тот же час.
— Что я у вас стану делать?
Ежели я скажу: «отдыхать» или «быть под присмотром», он согласится и увянет. Человек, которого стерегут, знает, что он больной, и становится больным быстрее. Я вспомнил август. Как он отошёл от рычага через четверть часа, красный, злой и живой, и сказал, что оно, знаете, легче, когда делаешь. И как он встал тогда на одном слове, и слово это было не «помогите», а «вы мне нужны».
— Рисовать.
Он поднял голову.
— Что рисовать?
— Больных. Мне нужны зарисовки к запискам, и нужны они мне давно. Я пишу словами, а слова тут не годятся. Я пишу: «Нога отекла до колена», — а через полгода сам не вспомню, как она выглядела и что было в среду, а что — в пятницу. Мне надо, чтобы было видно.
— Дык это же…
— Это работа, — сказал я. — И работа нужная, и мне её, кроме вас, на корабле никто не сделает. Тут сто двадцать девять человек, а рисовать умеете вы один.
Он глядел на меня, и я видел, что он взвешивает, не милостыня ли это.
— Андрей Ильич.
— Ну.
— Вы меня жалеете?
— Нет, — сказал я. — Я вас беру в работу. И ежели вы станете рисовать скверно, я вам это скажу прямо, как говорю Ефрему, что он лежит неправильно.
Он посидел ещё, потом кивнул.
— Хорошо.
— И третье. Ваши рисунки. Где они у вас?
— В каморке. В папке.
— Папка где стоит?
— На полу под койкой.
Я поглядел на него. Под койкой на полу, при качке, в трюмной сырости.
— Михаил Тихонович, вы много работать собираетесь. Так и будете листы там держать? Я сделаю опись: по числам, всякому листу номер и день. И ларь сухой у нас найдётся, а ежели не найдётся, я его выпрошу. И стоять он будет не у вас под койкой, а там, где сухо и где его не тронут. Ежели у вас пропадут листы, вы этого не переживёте. Вы сами ещё того не знаете, а я знаю.
Он долго молчал.