Страница 56 из 75
Глава 15
— Возчиков ко мне. Всех, — велел я. — И войта сюда, за шиворот, ежели упрётся.
Местный староста, которого в Польше называют войтом, разумеется, упёрся.
Он стоял посреди своей площади, маленький, в бараньем тулупе, и мотал головой так, что шапка сползала на глаза. Русских слов у него нашлось десятка три, и все они означали одно.
— Пан офицер, нельзя! У нас тридцать дворов! Тридцать, пан! Куда я столько положу? У Ясинского баба на сносях, у кузнеца дед помирает…
— Слушай меня, — сказал я. — Слушай внимательно, потому что повторять я не стану, у меня люди на морозе.
Он помолчал.
— Но как же…
— Я не прошу твоего дозволения. Я его и не должен просить, у меня предписание главного инспектора, и я в своём праве, — перебил его я. — Тридцать дворов я займу все, и костёл займу, и корчму, и пустую ригу пана Ковальского. Топить будем дровами, которые возьмём здесь. Солому возьмём здесь. Воду возьмём здесь.
Войт открыл рот, чтобы завыть, и я поднял руку, после чего добавил, пока он не начал отнекиваться:
— А теперь то, чего ты не ждёшь. За всё это я заплачу.
— Как… Заплатите? — он закрыл рот.
— За дрова, за солому, за постой и за всякую порушенную вещь. Не деньгами, денег у меня столько нет. Распиской по форме, за моей подписью, с числом и с печатью, и по ней казна платит. Ты будешь свидетелем при всякой расписке, и второй список останется у тебя. Понял?
Войт глядел на меня недоверчиво.
— Осенью тоже пан офицер приезжал, — сказал он наконец. — Тоже расписку давал.
— И что вышло?
— Ничего не вышло. — Он развёл руками. — Пан Ковальский с той распиской в Вильну ездил. Смеялись над ним там.
Вот тут я впервые за этот день по-настоящему разозлился, и злился не на войта.
— Моя расписка не такая, — сказал я. — В ней будет стоять, что припас взят для обоза раненых по предписанию главного инспектора, и будет номер того предписания. Такую бумагу уже не высмеют, а ежели высмеют, ты напишешь мне в Петербург, и я приеду и разберусь сам. Ну? Или мне выставлять твоих людей из изб солдатами?
Войт обернулся к околице, где стояли мои подводы и откуда доносилось то, что доносится от множества сотен раненых на морозе.
— Тридцать дворов, — проговорил он. — И у Ясинского баба на сносях.
— К бабе на сносях я никого не положу и осмотрю её сам. Это тоже условие, и оно моё.
Он подумал ещё секунды три и вдруг заорал на своих по-польски так, что я понял, что мы договорились.
Дальше началась привычная работа. В Вильне я уже научился делать её быстро.
Всё, что имеет стены и крышу, я посчитал и расписал по головам. Тридцать изб, костёл, корчма и рига. Тяжёлых в тепло первыми, к печам. Сидячих в костёл, там просторно, и там же поставили два котла. Ходячих в ригу, на солому, они и печь протопят, и друг за другом приглядят.
Три часа спустя это местечко перестало быть таким, каким было совсем недавно.
Над всеми трубами стоял дым. В корчме кипели котлы, и я велел кипятить безостановочно, чтобы кипяток был всякую минуту. По дворам ходили мои служители с фонарями, обходя лежачих. Один мой подлекарь сидел на крыльце корчмы с фонарём и листом, отмечая, кого куда положили, потому что отыскать одного человека среди тридцати дворов было уже отдельной задачей.
Расписки я писал сам, за столом в корчме, и написал их за ночь одиннадцать.
Дрова у корчмаря. Солома у троих хозяев. Рига пана Ковальского под постой. Овёс. Разбитая дверь в третьей избе, которую мои умудрились случайно вынести, занося носилки.
И всякую я писал по одному образцу, и всякий раз войт ставил свой крест свидетелем.
Он наблюдал за этим первые два часа с явным недоверием, а к четвёртой расписке вдруг сел напротив и стал подсказывать, у кого чего сколько взято, потому что считал лучше моих возчиков.
Под утро ко мне подошёл подлекарь Степан, который на обратной дороге был моим главным помощником.
— Ваше благородие. Я тут посчитал по избам. — Он подал лист. — В восьми дворах теснее, чем надо, а в трёх место есть. Дозвольте переложить.
— Перекладывай. Только тяжёлых не трогай, они нынче уже настрадались.
— Так я лёгких и хотел. — Он помялся. — И ещё. Бабы местные молоко несут, а мы не берём, потому как не велено чужого брать.
— Берите. И расписку им пишите, как за всё прочее. — Я обернулся к нему. — Ты вот что, братец. Ты этих расписок напишешь за жизнь ещё тысячу. Выучись писать их так, чтоб по ним платили.
К рассвету я обошёл все тридцать дворов.
Умерли за ночь двое. Оба из тех, кого я вёз третий день и о ком знал, что не довезу.
А в пятом часу утра ко мне во двор корчмы въехали сани, и с них слезли трое мужиков с соломой и мешком гороха.
— Это чьё?
— Из Заборья, — сказал войт, появляясь из темноты. — Я послал. У них солома добрая, а у нас вышла. — Он помялся. — Пан лекарь… Расписку им тоже напишете?
— Напишу.
— Тогда я ещё в Гнездово пошлю, — деловито сказал войт. — Там кабан есть. Раненым бульон надобен.
И ушёл, а я остался стоять с пером в руке и думать о том, что за одну ночь бумага с печатью сделала больше, чем сделал бы караул со штыками.
Простояли мы в этом местечке трое суток, и на третий вечер случилось то, чего я не устраивал и не мог устроить.
Мороз к вечеру отпустил. Обоз мой стоял, топились печи, и у риги, где лежали ходячие, развели костёр, потому что в риге было тесно и дымно, а на воздухе дышалось легче.
Я вышел туда в восьмом часу, обойдя последнюю избу, и услышал смех.
Смеялись у костра, где сидело человек двадцать. Ходячие, кто с рукой на перевязи, кто с перевязанной головой, кто с моим белым камнем на ноге, и посреди них здоровенный унтер с двумя тёмными от тепла ушами рассказывал что-то, размахивая здоровой рукой.
— … а он мне и говорит: ваше благородие, я, говорит, не в лошадь целил, я в неё и не попал бы, я в человека целил! А я ему…
Договорить он не успел, потому что у костра захохотали все разом.
Я постоял в темноте, послушал и подошёл ближе.
Меня заметили и начали было вставать, и я велел сидеть.
— Ваше благородие. — Унтер подвинулся, освобождая мне место на бревне. — Присаживайтесь. У нас тут, извините, без чинов.
Я сел.
Дальше пошли байки, и были они из тех, что рассказывают солдаты во всякой армии и во всякое столетие. Про дурака-каптенармуса, про то, как ротный в темноте отдал честь коню, про полкового попа, который дважды отпел живого. Я сидел, слушал и первый раз за месяц ничего не делал.
Потом откуда-то взялась чарка.