Страница 55 из 75
— Мне жаль, Михайло. — Он сказал это ровно, глядя вверх. — Мне жаль, что я тебя не знал. Я старший брат, а ты мне до этого декабря был чужой человек, и я даже не могу сказать, чья в том вина. Надо было нам с тобой больше времени проводить.
Я уставился в огонь и подумал то, чего не мог сказать вслух.
Вины его тут не было вовсе. Между нами стоял тот, прежний Михайло, повеса и картёжник, к которому братья не ездили, потому что ездить было незачем. Двадцать пять лет его жизни я донашиваю, как донашивают чужое платье, и долги его плачу до сих пор, и вот сейчас за них расплачивается человек, лежащий у костра с раздробленной ногой.
— И мне жаль, — сказал я. — Только, Павел, мы с тобой не покойники, чтобы жалеть. Давай так. Война кончится. Ты поедешь в Москву к Марье Сергеевне и к детям, а я приеду к вам. Не на день. На месяц.
— На месяц ты не приедешь, — усмехнулся он. — Ты и на три дня не приедешь, я тебя уже понял.
— Тогда ты ко мне. Как встанешь на ноги, попросишься в отпуск и привезёшь всех. И Аннушку привезёшь, я на неё погляжу.
Павел помолчал.
— Уговор, — сказал он. — Только ты, брат, доживи.
— И ты доживи.
— Я-то доживу. Меня лекарь хороший чинил. — Он повернул голову. — Слышишь, Михайло… А нога-то моя останется?
Вот тут я ответил ему так, как отвечаю всем, потому что он был мне брат и потому врать было нельзя вдвойне.
— Останется, ежели не будет гнили. Гниль я увижу в окно первым, и мы с ней станем драться. Хромота будет, кость раздроблена, короче станет на вершок, может, на два. Верхом сядешь. Плясать не будешь.
— А в строй?
— В строй пустят, только не бегом.
Павел выдохнул и засмеялся тихо, чтобы не тревожить ногу.
— Ну и ладно, — сказал он. — Мне бегать поздно. Мне бы стоять.
До Вильны мы шли одиннадцать суток.
Этапный пункт, куда нам надлежало прийти на третьи сутки, стоял в местечке, которое я едва нашёл на карте. По бумаге, выданной мне в штабе, там стоял временный госпиталь на двести коек, при нём лекарь, четыре служителя, запас дров, провианта и перевязочного материала. Обоз должен был встать там на сутки, сдать тяжёлых, отогреться, перевязаться и идти дальше.
Я вёз к нему своих людей и рассчитывал на него.
Мы подошли к местечку в сумерках.
Оно оказалось маленьким, дворов в тридцать, с костёлом и корчмой. Я ехал впереди, высматривая госпиталь. Его нигде не было, и я решил, что он стоит за костёлом.
Там его не оказалось.
Я остановил обоз на околице и поехал искать сам, взяв двух возчиков. Мы объехали местечко дважды.
Ни госпиталя, ни лекаря, ни служителей, ни дров.
Войт, старый поляк, которого мы вытащили из дому, долго не понимал, чего от него хотят. А поняв, замахал руками и заговорил быстро, мешая польские слова с русскими.
Никакого госпиталя тут отродясь не бывало.
Приезжал, по его словам, осенью пан офицер с бумагами. Ходил по местечку, смотрел, записывал, занял у пана Ковальского сарай, дал задаток, взял у корчмаря дров на три рубля и уехал. И больше никто не приезжал. Ни лекаря, ни солдат, ни дров, ни коек — ничего.
Я сидел в седле и глядел на пустую площадь.
А в двухстах шагах позади меня, на околице, в сумерках и при десяти градусах мороза, стояли сорок четыре подводы и четыреста семнадцать раненых, которым я обещал ночлег, кипяток и перевязку.
Госпиталя нет. И решать этот вопрос придётся мне.
Сейчас же.