Страница 52 из 75
Глава 14
— Как это «возвращайтесь»? — я поднялся с крыльца. — Яков Васильевич, у меня в доме три сотни раненых. У меня в первой двери восемнадцать покойников, которых ещё не вынесли. Какой Петербург?
— Я же сказал, до утра.
— При всём уважении, Яков Васильевич, но ведь не выйдет до утра. Мне нужно знать, о чём идёт речь. Как же я могу бросить раненых?
Я совершенно не понимал Виллие. Я, конечно, не отказался бы вернуться домой, но бросить все свои обязанности… Ради чего же тогда тут трудился?
Остаётся только один вариант. У Виллие для меня появилось куда более серьёзное задание.
Виллие постоял, глядя куда-то мимо меня, в темноту двора, где скрипели подводы.
— Резонно, — сказал он наконец и, к моему удивлению, сел обратно на ступени. — Садитесь. Разговор долгий, а времени у нас мало, мне через час ехать. Начну с главного.
Я сел рядом.
На меня из дома тянуло известью, кровью и тем тёплым тяжёлым духом, какой стоит там, где спят вповалку три сотни человек.
— Армия отходит, — заявил он.
Я поставил кружку.
— Как отходит? Мы же…
— Вчера мы отбились, и отбились хорошо, — сказал Виллие ровно. — Ночью в штаб пришло донесение, что нас обходят с севера. Утром приказано отходить. Нынче же.
Он дал мне минуту, чтобы это уложилось.
Укладывалось скверно.
Сутки. Тридцать девять моих часов работы. Триста девять человек, вынутых со дна, мост, двор, семь минут у забора. И наутро всё это надо снимать с места, потому что генералам сверху видно то, чего не видно нам.
И, скорее всего, они правы. Просто у нас тут своя война. Война за здоровье солдат.
И победить в ней я тоже обязан.
— И что с ранеными? — спросил я.
— Вот об этом и разговор. — Виллие подался вперёд. — Слушайте меня, Салтыков, и не перебивайте, у меня всё сочтено. По здешнему обыкновению раненых при отходе оставляют. В городе, в костёле, при двух лекарях, на попечение неприятеля. Так делали всегда. И всегда те, кого оставили, умирали, потому что неприятелю они нужны как прошлогодний снег.
— Я своих не оставлю.
— Знаю, — сказал Виллие. — Оттого и говорю с вами, а не с кем-нибудь другим.
Он выложил на стол лист.
— Первое и главное. Собирается обоз с ранеными в Россию. Мои триста, ваши триста, ещё сколько-то из полковых. Их надо довезти до Вильны, оттуда дальше, до Риги и в Петербург, кого куда. Зимней дорогой, при морозе, при отходе армии и при том, что подвод не хватает.
— Кто ведёт?
— Вы.
Я молчал. Виллие доверял мне очень серьёзную задачу. И отвечать тут не следовало — я ждал, когда он сам пояснит, почему он принял такое решение.
Вести зимой несколько сотен раненых через отступающую армию…
Выполнимо. Но трудно.
— Объясню, отчего вы. — Виллие начал загибать пальцы, и я узнал свою же манеру. — Первое. Обоз с ранеными губит не мороз, а беспорядок. Кого класть первым, кого не везти вовсе, где менять повязки, где греться, сколько стоять, кого снимать по дороге. Это счёт, а счёт у нас с вами умеют двое, и второй нужен мне здесь. Второе. По дороге вы пойдёте через этапные пункты, госпитали и склады. Вы их увидите, вы их измерите, и то, что вы привезёте мне в бумаге, я не получу ни от кого другого. Третье. — Он поглядел на меня. — Вам надобно в Петербург по делу, о котором я скажу после.
— Яков Васильевич, вы, полагаю, знаете, что я не откажусь. Если таков приказ — я его выполню. Но должен уведомить вас, что здесь ещё и мой брат с раздробленным бедром.
— Возьмёте с собой. Он, я полагаю, поедет в первой подводе и станет мешать вам советами всю дорогу. — Виллие чуть двинул углом рта. — Дальше. При армии ваш лазарет останется в любом случае. На новой стоянке им должен кто-то заведовать.
Тут я ответил сразу, потому что думал об этом со вчерашней ночи.
— Никитина. Без сомнения, Никитина.
— А он потянет? На ваш возраст я глаза закрываю, потому что вы мне доказали свою пригодность. Но Никитин лекарем служит совсем недавно.
— Он лекарь, который вчера принял в третьей двери сорок человек один и не потерял ни одного, кого можно было не потерять, — сказал я. — И при нём остаётся дерптский студент, который за три месяца научился тому, чего иные за три года не осваивают. И рябой фельдшер, который разбирает у ворот вернее меня. Я не одного человека оставляю, Яков Васильевич. Я оставляю порядок, который стоит сам. Я же его и построил.
Виллие помолчал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Ставлю Никитина. Бумагу напишу нынче.
И вот тут он сказал то, чего я от него не ждал.
— Теперь послушайте, Салтыков, и запомните, потому что я такого не говорю дважды. — Он сложил руки на столе. — Когда я начал за вами следить, мне все говорили одно и то же. Молод. Двадцать пять лет, за спиной никакого опыта. Мне советовали взять человека солидного, с именем, лет сорока.
— И что же вы?
— А я гляжу не на года. Года есть у всякого, кто дожил. — Виллие постучал пальцем по столу. — Я гляжу на дело. И за этот год вы сделали три вещи, каких не сделал ни один солидный человек сорока лет. Вы завели счёт, по которому видно правду. Вы поставили лазарет там, где по положению его быть не должно, и оттого вчера триста человек живы. И вы стояли у этого забора с моими ранеными за спиной, хотя вам никто не приказывал стоять.
— Таков мой долг, Яков Васильевич. Я не мог поступить иначе.
Ответил я уклончиво, но это была чистая правда. С моими знаниями поступить иначе было бы преступлением.
Виллие поднялся и добавил:
— Я вас проверял всё это время, и вчера проверка кончилась. Отныне всё, что вы затеваете, я поддерживаю своим именем и своей властью, покуда она у меня есть. Довольно вам просить. Начинайте требовать.
Я тоже поднялся, потому что сидеть при таких словах было нельзя.
— Благодарю вас, Яков Васильевич.
— Рано. — Виллие взялся за шляпу. — Теперь о деле, ради которого вы едете в Петербург. Оно вам не понравится, потому что оно большое.
— Я слушаю, господин Виллие, — кивнул я. — Скажите, что от меня требуется. И я послужу во благо отечества.
Виллие помолчал, затем продолжил:
— Вчерашний день показал мне то, чего я не понимал двадцать лет. Всё, что спасло этих людей, не значится ни в одном штате. Носильщики не значатся. Передовой лазарет не значится. Известь не значится. Выученный фельдшер, умеющий разбирать у ворот, не значится вовсе, такого в предписании нет. Мы вчера победили смерть тем, чего по бумагам не существует.