Страница 53 из 75
Я понял, отчего он злится. Фельдшеры в армии есть давно. Только один умеет подать лекарю инструмент, а другой — сам разобрать раненого у ворот, и на бумаге между ними никакой разницы.
А выученный фельдшер способен на большее.
— Я вас понял. Нужно, чтобы всё, созданное мной, существовало на бумагах.
— Надо, чтобы существовало. — Виллие поглядел мне в лицо. — И этого я отсюда не сделаю. Отсюда я могу писать рапорты, которые лягут под сукно в трёх департаментах. А в Петербурге вас читает государыня, вас знает Мариинская, у вас свой двор и своё имя. Стало быть, делать это вам.
Я вышел от него на крыльцо и постоял в темноте, разбирая, что мне сказали.
Разобрал я это на три пункта, и пункты эти после записал в тетрадь, чтобы не расплылись.
Первое. Люди. Выученных рук в армии нет и взять их мне негде, а те, что есть, выучены случайно и мною лично. Стало быть, нужна школа. Не академия для лекарей, такая есть, а именно школа для фельдшеров, сиделок и носильщиков, где за полгода из мужика делают человека, умеющего наложить жгут, разобрать раненого у ворот и не занести гниль. Сотнями. Каждый год.
Второе. Бумага. Всё, что у меня работает, надо вписать в положения и штаты. Носильщики при роте. Передовой лазарет при корпусе. Известь в табель припаса. Покуда этого нет на бумаге, всякий следующий лекарь станет драться за это заново и всякий раз проигрывать.
Третье. Припас. Известь, гипс, инструмент и корпия должны приходить в армию добрыми, а приходят они, как я теперь знаю, через людей Вышеславцева. Двор за Рогаткой умеет делать это дёшево и честно. Значит, надо влезть в казённую поставку самому.
Я оглядел эти три пункта и понял, что третий есть объявление войны человеку, которого я в глаза не видел.
А ещё я понял, что первые два пункта мертвы, покуда не исполнен третий. Можно выучить хоть тысячу фельдшеров и вписать в штат хоть носильщиков, хоть ангелов небесных, но ежели в бочке вместо коры труха, умирать будут всё равно.
В мир, о котором в армии говорили всю осень, я не верил вовсе.
Я знал то, чего тут не знал никто. Что до настоящего мира ещё полгода тяжёлой войны и что после него будет короткая передышка, а потом всё начнётся снова и будет вдесятеро хуже.
Стало быть, времени у меня мало. Школу надо ставить теперь, покуда живо то, что случилось вчера, и покуда Виллие при власти.
Отходили мы днём пятнадцатого, и этот день дался мне тяжелее самого сражения.
Триста девять человек надо снять с места, уложить и вывезти, а подвод было до смешного мало.
Считал я так. Ходячих сорок один, эти пойдут сами, при них двое служителей. Сидячих около полутора сотен, этих по шесть на подводу, тесно, зато тепло. Лежачих сто с лишним, и вот с ними начиналась арифметика, от которой любому лекарю захочется выть. Лежачих кладут по двое на подводу, не больше, иначе не доедет.
Подвод у меня было сорок четыре, считая свои, приданые и отбитые у обозных нахальством.
Не хватало одиннадцати.
Я добыл их за два часа — там, где никто не искал. У отходящих полков брошено было столько повозок, что хватило бы на второй обоз. У одних пала лошадь, у других треснула ось, третьи бросили сами, спеша. Я послал возчиков, и они свезли восемь штук, и мы чинили их прямо во дворе, а лошадей я выпросил у того самого артиллерийского поручика, которого пропустил первым по мосту.
Он меня узнал.
— А, мостовой лекарь! — заорал он, увидев меня. — Берите, берите. Мне вчера шесть орудий пришли вовремя, я вам по гроб жизни должен.
К полудню город пустел на глазах.
Полки шли через мост в порядке, и порядок этот был мрачный. По улицам мимо меня тянулись обозы, а у костёла складывали то, чего не могли увезти.
А в костёле лежали раненые.
Снёс их туда знакомый мне полковой лекарь. Было их человек шестьдесят, и оставляли их по всем правилам, в тепле, при двух служителях, с водой и с бумагой к неприятелю.
Я зашёл туда и постоял минуту.
Шестьдесят человек лежали на соломе и глядели на меня. Они уже знали. В армии такие вещи знают раньше приказов, и знают их именно те, кого оставляют.
— Сколько ваших ходячих? — спросил я лекаря.
— Семнадцать.
— Сажайте на мои подводы. Лежачих не возьму, у меня своих сто.
— Не возьмёте, — согласился он. Он не спорил и не просил, он был из тех, кто считает так же, как я.
Семнадцать человек я забрал. Сорок три остались в костёле, и, уезжая, я оглянулся на эти двери и запомнил их.
Мы вышли из Пултуска к четырём часам, последними из тех, кто шёл обозом.
Павел ехал у меня в первой подводе, как Виллие и напророчил, на двойном слое соломы, с ногой в гипсовом жёлобе, привязанной к доске, и первую версту молчал, а на второй начал распоряжаться.
— Возьми левее! Тут колея глубже, тряхнёт на выбоине!
— Павел.
— Что?
— Ты в первой подводе не оттого, что ты капитан, — сказал я. — Ты в первой оттого, что за тобой едут сто лежачих, и ежели ты станешь орать всю дорогу, у меня к ночи от всех сорока четырёх подвод останутся одни щепки.
Он подумал.
— Резонно, — сказал брат. — Ну так ты вели, чтоб левее брали.
Дорога до места, где нам велено было встать, заняла три дня, и все три дня я занимался тем, чему в моём веке учат на курсах эвакуации, а здесь не учили нигде.
Останавливались мы всякий час на четверть часа ради жгутов. Жгут, стоящий дольше положенного, губит конечность вернее пули, а сам раненый об этом не скажет, он спит или беспамятствует, и оттого я обходил подводы сам.
Грелись каждые два часа у костров, которые я высылал разводить вперёд. Тяжёлых снимали с подвод и клали к огню, потому что человек, потерявший кровь, стынет вдвое быстрее здорового.
Кипяток возили с собой в котлах, обёрнутых соломой и рогожей.
И всякий вечер на ночлеге я обходил весь обоз с фонарём, все сорок четыре подводы, и осматривал каждого. Это занимало у меня три часа.
За три дня я потерял девятерых.
По здешним понятиям это чудо.
Встали мы в местечке, где армия расположилась на зимних квартирах, и простояли там неделю, покуда собирался обоз.
Неделя эта была последней, которую я провёл со своими.
Тиф пришёл, как я и ждал. Он всегда приходит после сражения, потому что людей сгоняют в тесноту, и всё, что до того тлело по ротам, вспыхивает разом. К концу недели в полках лежало больше, чем выбыло под Пултуском.