Страница 20 из 75
— Ну, господа? — Хотяинцева обвела свой консилиум сияющими глазами. — Каков приговор?
Его превосходительство помолчал. Потом, тяжело, по-стариковски, наклонил голову в мою сторону.
— Приговор таков, сударыня, что вам надлежит слушаться этого молодого человека, — проговорил он. — А мне на старости лет надлежит купить себе такую трубку. Где их берут, сударь?
— У мастера Силы Гордеича, ваше превосходительство. Скажете, что от меня — он не запросит лишнего.
И тут хозяйка, выдержав долгую, рассчитанную паузу, прибавила то, чего не ждал даже я.
— К слову, господа. Государыня императрица изволила отписать мне, что рада слышать о моём сне и что лекаря Салтыкова помнит. — Она повела веером. — Это я так, к слову. Продолжайте, продолжайте.
Продолжать было уже нечего. Суд кончился, не начавшись толком, и зала загудела, обтекая меня, и всякий желал сказать мне слово, и я стоял посреди этого гула с трубкой в руке и чувствовал не торжество.
Усталость я чувствовал. Ту самую, что приходит после чисто сделанной работы, которой лучше бы не делать вовсе.
Я победил, но сам факт этого сражения мне не понравился. Не хотел я биться с этими людьми.
И с этим я разберусь сегодня же.
Когда разъезд кончился и в гостиной остались догорающие свечи да лакеи с подносами, Анна Гавриловна поманила меня к кушетке.
— Ну? — Она глядела на меня снизу, довольная сверх всякой меры. — Признайтесь, сударь, я хорошо всё устроила? Пятеро! Разом! Да за такой вечер иная хозяйка душу отдаст.
— Устроили вы великолепно, Анна Гавриловна, — я сел рядом. — А теперь выслушайте от меня три слова благодарности и одно поперёк. С него и начну, покуда смелость при мне. Больше так не делайте.
Веер её остановился.
— То есть как это?
— А вот так. Вы нынче поставили меня побивать при всей зале пятерых лекарей. Я побил: деваться мне было некуда. Только я, Анна Гавриловна, лечу людей, а не побиваю коллег, и всякая такая победа мне дороже поражения.
— Погодите, я вовсе…
— Прошу, дайте договорить, — настоял я. — Послезавтра я уже буду в дороге. Больных моих, и вас в их числе, останутся лечить те самые старики, которых нынче при всём Петербурге поставили в дураки. Как думаете, легче им будет ходить к моим больным после этого? А ведь ходить им. Старик со звёздами нынче трубку купить собрался, вот это победа. А смешок над Красовским — это не победа. Это мне ещё аукнется, и не мне одному.
Она слушала, и веселье сходило с её лица, как сходит грим.
— Вот, значит, как вы это видите… — проговорила она медленно. — А я-то, старая дура, думала, что дарю вам триумф на прощание. Щит вам ковала. Чтобы всякий знал, кого тронет.
— Щит вышел, и его я приму с благодарностью: он мне нужен, — я взял её руку, сухую и горячую. — Просто знайте на будущее, из чего мне этот щит достался. И ежели вам вправду охота воевать за меня, покуда я в Вильне, воюйте тем оружием, которым владеете лучше всех в этом городе.
— Это каким же?
— Ушами, Анна Гавриловна. Вам доносят обо всех. Доносите мне. Кто спрашивает про двор, про аптеку, про моих людей. Какие слухи пускают и кто пускает. И ежели услышите, кто в Петербурге интересуется армейскими подрядами и поставками, — тоже запомните. Письмо в месяц, самое обыкновенное, про погоду и здоровье, а между строк — то, что услышите.
Она глядела на меня секунду. Потом расхохоталась, тихо, до слёз, прижимая ладонь к груди, чтобы не разбудить кашель.
— Господи, сударь… Сорок лет я сплетничаю даром, как птица поёт. А вы первый догадались поставить это на службу отечеству. — Она утёрла глаза. — По рукам. Будут вам письма про погоду.
Она помолчала, и весёлость её притихла.
— И первое донесение получите нынче же, даром, — добавила она. — Красовский ваш ушёл злой, а такой он вдвое опаснее весёлого, потому что весёлым он служит, а злым выслуживается. И служит он, сударь, человеку, о котором даже я говорю шёпотом, а я мало о ком так говорю. Берегитесь обоих. Ну, ступайте. Воюйте. А я тут пригляжу. За всеми!
На том мы с ней и расстались.
Разговор был нужен и лекарям, и ей самой. Иначе в этом веке тебя очень быстро начинают двигать как фигуру на доске.
Дома меня ждало письмо.
Оно пришло с вечерней почтой, и я сразу узнал руку.
Отец.
Две недели ходило моё письмо туда и обратно и поспело в последний срок.
Письмо было короткое, в пол-листа.
Отец писал, что известие принял. Что лекарь при главном инспекторе есть служба почётная, а Салтыковы от службы не бегали отроду. Что дело моё, о коем пишет и барон, он одобряет, хоть и не всё в нём понимает, и что книгу мою получил и поставил в кабинете, рядом с дедовыми наградами. Добавил, что шпагу деда велит держать при себе неотлучно, ей в моих руках самое место, и деду было бы любо. И последней строкой, отдельно, стояло то, ради чего писалось всё письмо.
«Матери твоей я читал это письмо без последней строки. Последняя строка тебе одному. Воротись».
Я сидел над листом долго. Барон, которому я дал прочесть, прочёл, покрутил ус, отошёл к окну и долго глядел на тёмную улицу, и я не окликал его, потому что старики в задумчивости имеют право стоять молча.
— Алексей Петрович весь в этом, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Три строки о деле, одна о главном… Ты вот что, Михайло. Ты ему с дороги пиши. Не мне, не Дарье Гавриловне, ему. Отцы, брат, народ гордый, сами не попросят.
— Буду писать, Пётр Кузьмич.
Прощание вышло на другой вечер, за ужином, и было оно совсем не таким, каким я его ожидал.
Никто не плакал. Дарья Гавриловна перекрестила меня и сказала, что малина уложена и чтобы банку я отдал Никитину под личную ответственность, потому что, как выяснилось, лицо у него честнее.
Митя с Николенькой хором потребовали французскую саблю, на двоих одну, — они уж как-нибудь поделят. Готье поднялся, коротко склонил голову и сказал по-французски три слова, которые я знал.
Удачи, мужества и возвращения.
Сергей стиснул мне руку.
— Госпиталь, где меньше кричат, — сказал он. — Помню. До Вильны, Михайло. Встретимся ещё обязательно.
А Настя не сказала почти ничего. Она подошла последней, поглядела мне в лицо, ровно и прямо, как глядит обычно её мать, и произнесла одну фразу.
— Пишите разборчиво, Михайло Алексеевич. Я ведь всё прочту.
И по тому, как она выделила это «всё», я понял: между строк она тоже читать умеет.
Выехали мы на рассвете. Он был серый, сентябрьский, с первым холодом в воздухе.