Страница 21 из 75
Виллие собирал всех себе нужных у заставы. Четыре кареты, фуры с казённым добром, верховые. Наша фура с ящиками Шамшева, с бочонками извести и с сундуками стояла третьей, и Никитин суетился при ней, пересчитывая поклажу в четвёртый раз. Образок сестры он так и не выпорол из ворота, я видел край шнурка.
— Всё на месте, Михайло Алексеевич! — доложил Никитин, захлопывая последний ящик. — Раз пять пересчитал. Ножи, скатки, склянки, известь. Хоть сейчас войну принимай.
— Войну, Алексей, принимать не торопись. Она сама кого хочешь примет.
На крыльце меня провожал весь дом Бутурлиных. Барон в шинели внакидку, Дарья Гавриловна, Сергей, Настя, Митя с Николенькой, посиневшие от утреннего холода, и Готье чуть позади всех. Я поклонился им уже издали, крыльцо махнуло мне вразнобой, и карета тронулась.
Петербург уходил за спину, верста за верстой. Заставный шлагбаум, огороды, дачи, потом поля. Я глядел в окно, покуда было на что глядеть, а когда смотреть стало не на что, вспомнил про сундук.
Свёрток лежал там, где она его положила, под рубахами. Плоский, лёгкий, в чистой холстине, перевязанный тесьмой. Я развязал.
Внутри был лист, плотный, рисовальный.
Пером, Настиной рукой, тонко и верно, было нарисовано крыльцо нашего дома на Литейной. И на крыльце стояли все. Барон с трубкой, чуть подбоченясь, как он стоит, когда доволен. Дарья Гавриловна с её прямой спиной. Сергей вполоборота. Митя с Николенькой, толкающиеся локтями. Готье со своей шляпой. И она сама, с краю, в простом платье, глядящая прямо из рисунка.
Каждый был узнаваем так, что у меня перехватило горло. Она рисовала это не день и не два.
И, господи, как же я хотел, чтобы так всё и осталось. Чтобы возвратились и я, и Сергей.
И чтобы мы снова могли встать точно так же рядом друг с другом.
А внизу, под крыльцом, стояла одна строка. Подписи не было.
«Возвращайтесь. Мы все будем здесь».
Я глядел на лист долго. Потом завернул его обратно в холстину, но в сундук не убрал. Убрал за пазуху, к бумагам, которые вожу при себе.
Карета качалась, за окном тянулись мокрые поля, и где-то впереди, за тысячу вёрст, лежали Вильна, лазареты и война — место, где понадобятся все мои умения.
На третьей версте в окно моей кареты постучали, и верховой передал, что его высокородие главный инспектор просит господина Салтыкова к себе.
Виллие сидел в своей карете один, среди ящиков с бумагами, и работал на ходу, разложив на коленях доску с листами. На моё появление он поднял голову, кивнул на место напротив и несколько минут дописывал, не говоря ни слова. Потом отложил перо.
— Ну, Салтыков. Отгуляли своё?
— Отгулял, господин Виллие.
— Слыхал про ваш консилиум у фрейлины, — он поглядел на меня без улыбки, но в уголках глаз пряталось что-то такое, отчего я понял: слыхал он в подробностях. — Пятерых разом. Недурно для человека, который едет ставить порядок в чужих госпиталях. Там вас будут бить так же, всем собранием, только без свечей и без дам. Готовы?
— Готов. Куда же я денусь, Яков Васильевич? Для того я и рождён.
— Поглядим, — он собрал листы, выровнял стопку. — Дорога у нас долгая — дела я вам стану давать по одному, чтобы вы их успевали съедать. Первое получите нынче же. А покуда скажу вам одно, для размышления. — Виллие поглядел в окно, на мокрые поля, и проговорил будничным своим голосом, каким сообщал и хорошее, и страшное. — В госпитальной части, что придана армии, вы встретите одного своего знакомого.
Я ждал продолжения. Его не было.
— Кого же, господин Виллие?
Виллие взял перо, придвинул лист и уже над бумагой, не поднимая на меня головы, ответил.
— Увидите. Или же… Хотите узнать сейчас?