Страница 19 из 75
Я шёл через залу. Ломберные столы по углам. Разговоры, в которых Бонапарт звучал через слово. Молодой камер-юнкер, объявлявший всем, что просится к армии. Всё это я когда-то читал в исторических книгах, а теперь оно ходило вокруг меня живое.
У ближнего стола спорили о мире. Толстый сенатор уверял, что бумага из Парижа подписана и дело кончено: торговать надобно, а не воевать. Собеседник его, худощавый генерал, отвечал, что подписать мало, надобно утвердить, а про утверждение что-то не слыхать, и молчание это красноречивее пушек. Молодой камер-юнкер, вертевшийся тут же, поймал меня за локоть.
— Господин Салтыков! Правда ли, что вы к армии? Возьмите меня в услужение: я к военному министру прошусь третью неделю, а меня не пускают!
— К армии, сударь, я везу корпию и известь, — ответил я. — Славы при них не добудешь.
— Э, не скажите! — Юнкер сиял. — Нынче всё, что к армии, то и слава!
Я отошёл, отметив себе это «нынче всё, что к армии». Город уже повернулся к войне лицом, сам того не замечая.
Хозяйка вела вечер с кушетки, и я первым делом поглядел на неё как лекарь. Румянец на скулах побледнел, пятна стали меньше. Дышала она ровно. Смеялась, не докатываясь до кашля. Наперстянка делала своё дело, и это было единственное в зале, что занимало меня по-настоящему.
— А вот и он! — Анна Гавриловна протянула мне руку так, чтобы видела вся гостиная. — Господа, рекомендую. Лекарь Салтыков, человек, который запретил мне умирать, и я, вообразите, послушалась. А теперь, сударь, поглядите, кого я для вас собрала.
И она повела рукой к камину.
Их было пятеро, и стояли они кучкой.
Лекари.
Двоих я узнал по её рассказам. Грузный старик с двумя звёздами, глядевший поверх всех, — это он слушал её дольше прочих и вынес самый веский приговор. Сухонький живчик с французским выговором, тот самый, что советовал Италию. Ещё один, бритый, важный, поивший её кумысом и ослиным молоком. Четвёртый, немец в старомодном парике, держал табакерку, как орден.
А пятым стоял Красовский.
Чёрт меня раздери… Да как же я сразу об этом не подумал? Фамилий мне фрейлина не называла. Но стоило догадаться, что Красовский приложил руку к неправильному лечению женщины.
Уж он в неправильных лечениях мастер!
Красовский поклонился мне первым, любезно и весело, и по этой весёлости я понял, что вечер он ждал не меньше моего. Он успел лечить Хотяинцеву одним из первых, до своего падения, и сюда пришёл отыгрываться, потому что бить меня при таком собрании слаще, чем при всей Управе.
— Господа, — объявила хозяйка, сияя. — Все вы в разное время занимались моим здоровьем и все сказали мне своё. Нынче я свела вас с человеком, который сказал иное. Рассудите же при всех, кто прав, а я послушаю. Обожаю, когда обо мне спорят учёные люди.
Гостиная подтянулась ближе. Ломберные столы опустели.
Первым, глядя поверх моей головы, начал старик со звёздами. Болтал он неторопливо. О слабости груди, о сырой петербургской весне, о том, что наука знает случаи, когда чахотка щадит годами. Живчик прибавил про итальянский воздух. Бритый про кумыс. Немец про мокроты и соки, по-латыни и с достоинством.
Я слушал и не перебивал. А когда они закончили, спросил. Не у залы. У них.
— Господа, четыре вопроса, и я отдам вам мою больную без спора. Первый. Чахотка сушит и жжёт. Где жар? Анна Гавриловна, было ли у вас хоть раз лихорадочное состояние с тех пор, как начался кашель?
— Ни разу, сударь. Я и градусник ваш заводила — всё как есть ровно.
— Второй. Чахотка ест тело. Поглядите на мою больную. Где сухотка? Третий. Отчего кашель приходит только лёжа, ночью, а днём, на ногах, его нет? Чахоточный кашляет от ходьбы и разговора, а не от подушки. И четвёртый, господа, главный. Кто из вас спросил её про горячку с распухшими коленями в пятнадцать лет?
Молчание вышло длинное, и я его не прерывал. Старик со звёздами поглядел на живчика, живчик на бритого. Немец открыл табакерку и закрыл.
Красовский молчал.
— При чём тут, позвольте, колени… — начал бритый.
— А вот при чём. — Я достал трубку. — Только рассказывать я вам не стану, господа. Я вам дам послушать. Ваше превосходительство, вы слушали Анну Гавриловну дольше всех. Окажите честь, первым.
Старик оглядел трубку с откровенным сомнением. Но отступить при всей зале было уже нельзя, и Хотяинцева, наслаждаясь, подставила ему спину, и я показал, куда приложить и где стать.
Трубка избавляла осмотр от всякой двусмысленности: прижиматься ухом к груди не требовалось. Да и сама Хотяинцева слушать себя при всей гостиной ничуть не стеснялась.
Старик слушал долго, и я следил за его лицом. Снисходительность сошла первой. Потом лицо стало внимательным, озадаченным — и наконец совершенно пустым.
— Ещё раз, — потребовал он вдруг и переставил трубку сам. — Тише все!
Гостиная замерла. Слышно было, как оплывает свеча.
— Стучит… — проговорил старик наконец, ни к кому не обращаясь. — Хлопает. Первый удар хлопает, как… как ставень. И следом урчит. — Он выпрямился и уставился на меня, и глядел долго. — Такого звука я не слыхал ни разу. Что это?
— Это её сердце, ваше превосходительство. Дверца в нём испорчена старой ревматической горячкой и не отворяется вполне. Кровь подпирает лёгкие, оттого ночной кашель, оттого одышка, оттого всё, что вы приняли за грудную слабость. Лёгкие же её чище наших с вами. Извольте убедиться и в этом: трубка выслушает всё.
И трубка пошла по рукам.
Слушали все пятеро по очереди, и зала следила за их лицами молча, не дыша. Живчик, послушав, произнёс длинную французскую фразу, из которой я понял слово «невероятно». Бритый слушал дважды. Немец, послушав, молча поклонился мне, и поклон этот стоил целой хвалебной речи.
Последним взял трубку Красовский.
Он приложил её небрежно, послушал недолго и выпрямился с улыбкой, которую я знал по Управе.
— Занятно, — сказал он в залу. — Весьма занятно, господа. Только позвольте заметить, что звуки в трубке слышит тот, кто желает их слышать. Фокус недурён, а наука тут…
— Фокус, сударь, — это когда слышит один, — сказал я. — А когда слышат пятеро, причём трое из них — против собственной воли, это называется иначе. Впрочем, вам виднее. Вы единственный из присутствующих, кто слушал мою больную небрежно. Так слушают, когда ответ принесён с собою заранее.
По гостиной прошёл смешок, лёгкий, но Красовскому хватило. Он побледнел, поклонился хозяйке и отступил к окну, и больше в тот вечер я его голоса не слышал.