Страница 6 из 31
Глава 4
Не стала себя обманывать: я вздохнула с облегчением, что Яромир жив и здоров. Только вот настырный червячок вредности не давал мне покоя.
Ну разве можно вот так вламываться в чужой дом? Наглости этому леснику было не занимать, конечно.
Я не собиралась рассматривать его, но сейчас не могла отвести взгляда. Во сне Яромир выглядел совсем иначе: исчезла та насмешливая самоуверенность, что так меня раздражала. Черты лица смягчились, а густые темные ресницы бросали тени на скулы.
Рубаха сверху немного распахнулась, обнажив широкую мускулистую грудь.
Дышал он ровно, спокойно, а сильные руки были закинуты за голову, как будто он просто беззаботно прилег смотреть на небо и случайно задремал. Тело у него сильное, тренированное, но было в нем что-то, что заставляло задуматься, лесник ли он?
Что за тайны скрывает этот человек, который так легко отмахивается от всего, во что верят местные?
Я взяла чистую рубаху и тихо прошла к двери, стараясь не разбудить Яромира, некогда мне сейчас с ним разбираться. Рассвет был самым подходящим временем для завершения ритуала: мне нужно было собрать росу, пока она еще хранила в себе силу ночи.
Выскользнув в сени, я почти сразу поняла, как лесник попал в горницу: дверь в сенник была открыта. Не подумала я о ней. Урок мне будет.
Сама пошла туда же, переодела рубаху на чистую и вышла на улицу. Прохладный утренний воздух обжег кожу, по телу пробежали мурашки, а подол почти сразу потяжелел. Трава была влажной от обильной росы, но это было мне сейчас только на руку: чем больше росы, тем сильнее защитные силы осиновых веток будут.
Прогулявшись вдоль речки, я вернулась и опустилась на колени возле лохани с замоченными осиновыми веточками. Взаимодействие с водой всегда было тесно связано с силой самого мага.
А у меня силенок было мало, потому и приходилось использовать различного рода способы «усиления». Как теперь: я сидела и старательно выжимала подол в лохань, наводя одновременно плетение.
— Силою утренней, силою чистой влагу храните, поля защитите, — шептала я.
Каждая капелька была драгоценной. Вода из собранной росы была холодной, но не ледяной. В ней чувствовалась живая сила земли, еще не тронутая черной порчей.
Осиновые прутья потемнели от влаги, набухли. Солнце поднималось все выше, и я поспешила закончить работу. Теперь оставалось только пройти вдоль полей и распределить осину более-менее равномерно, чтобы защита накрыла как можно больше.
Вернувшись в дом, я нарочно громко хлопнула дверью и принялась греметь котелками. Мне даже готовить, в общем-то, не надо было: каша с вечера оставалась.
Но недовольство непрошеным гостем, который даже мешок свой обратно затащил, перевесило. Я с шумом достала из печи чугунок, со звоном поставила на стол глиняную миску, стуча ложкой о край горшка.
— Что за грохот? — недовольно пробурчал Яромир, приподнимаясь на локте.
— А что, мне в собственном доме на цыпочках ходить? — спокойно сказала я, нарочно еще громче стукнув горшком о полку. — Не нравится шум — есть дорога на все четыре стороны.
Он сел, потирая затылок, и покосился на меня с кривой усмешкой.
— Мог бы и поспать еще, — проворчал он. — Солнце-то едва показалось.
— Работящие люди с петухами встают! — резко ответила я. — В лесу, например, под дубом можешь спать хоть до вечерней зари.
Он усмехнулся, но в глазах полыхнуло.
— Острый язычок, — заметил он. — Только вот беда — официально я тут по делу. И право на кров имею. Хочешь не хочешь, а терпи.
— Кров — это сарай! — я ткнула деревянной ложкой в сторону двора. — Вон, сенник видел? Там и спи!
Тут он не выдержал и поднялся, снова возвышаясь надо мной, словно пытаясь задавить своим влиянием. Да только не на ту напал.
Мы стояли, сверкая друг на друга глазами, как два петуха перед дракой. И, может, долго бы так стояли, если бы не раздался громкий стук в калитку.
— Ясна! — женский голос, полный отчаяния и страха, заставил меня вздрогнуть. — Помоги, Ясна!
Я поджала губы, послала мысленно недобрый взгляд Яромиру, намекая: «Не до тебя сейчас, но к разговору мы еще вернемся!» — и выскочила на улицу.
— Ясна, помоги, — повторила женщина в поношенном, но аккуратном сарафане. — С ночи сын в горячке лежит, ничего не помогает. К Аграфене пошла, а она со двора погнала, говорит, что духи выбрали его, чтобы забрать. Говорит, их он.
Сердце сжалось от жалости к женщине и больному ребенку и злости на бабку. Не может она знать, что ребенка духи забрать хотят. Да и не забирают они детей без вины и без сильной надобности.
— Помоги, Яснушка, — она упала в ноги мне. — Ты дочери кузнеца помогла… Не оставь меня. Век должна буду, что хочешь сделаю.
— Да ничего мне не надо, — ответила я, — веди к сыну, смотреть буду.
Я задержалась, только чтобы выкопать в огороде кустик мяты, и мы пошли в самый дальний домик на другом конце деревни. Малец лежал, весь мокрый от пота и бледный, его явно мучили кошмары, от которых он пытался сбежать, но горячка насылала их все сильнее.
Опять мне в лес надо было, чтобы собрать травы. И поля защитить. И…
Я возвращалась домой и не знала, как мне разорваться. Что сделать первым, потому что и то, и другое требовало и сил, и времени.
— Уезжай, девка, — раздалось прямо передо мной, я даже вздрогнула.
Бабка Аграфена выросла на моем пути словно из ниоткуда.
— Уезжай, пока цела.