Страница 80 из 136
– Вы правы, моя королева, но есть нюанс: принцессу на должность хранителя назначил король Эйв, а после его смерти никто не произвёл ритуал, снимающий эту должность. Так что юридически Её Высочество не лишена голоса на суде герцогов.
Ирис уставилась на него. Задрожала от надежды. А ведь действительно… Она не помнила точно ритуал снятия полномочий, но помнила, что тот был.
– Мы не станем задерживать суд, – рявкнула Кси. – В отсутствие герцога Хесса, полагаю, его голос может забрать король. Или королева. А я…
– Ваше Величество, прошу извинить, что перебиваю вас. Дело в том, что я взял на себя смелость лично отправить телеграмму Его Светлости и даже успел получить на неё ответ.
«Она его сожрёт, – ужаснулась Ирис, дрожа всем телом то ли от восторга, то ли от холода, – Кси никогда не простит ему этого. А ведь Хэлтор – лишь подгерцог!».
Толпа заворчала. Барсийцы вынули сабли. Кони ржали, переступая с ноги на ногу и громко фыркая.
– Четыре голоса – смерть, четыре – жизнь, – подытожил Хэлтор. – По законам Мурсии это означает помилование.
«Точно не простит».
Она увидела, как Ксирата встала и вскинула руки.
– Я впечатлена, – начала вдова пронзительным голосом, – милосердием герцогов, жалеющих убийцу их короля. Что же, да будет так, мой добрый народ. Не знаю, может быть, добрые герцоги хотят, чтобы их королевой стала убийца? Может быть, их милосердие простирается так далеко? Я чужестранка в вашей стране, и я не знаю, как у вас принято.
– Смерть шлюхе! Смерть подстилке демонов! Смерть! Смерть! – ответили ей подданные.
Ксирата снова простёрла длань, и толпа послушно стихла.
– Благодарю вас, дети мои. За вашу любовь к моему покойному мужу – вашему королю. Порой любовь выражает не доброта, а – ненависть. Порой тот, кто любит по-настоящему, не должен прощать. И я могла бы указать герцогам на волю моего народа, но… Герцог Хэлтор, вы сказали, четверо против четверых, не так ли?
– Да, Ваше Величество.
– Что ж, герцог Радорм отдал вам своё слово, герцог Хесс телеграфировал своё. Но вы забыли спросить восьмого герцога.
Воцарилась тишина. Все головы повернулись к королевской ложе. Ксирата подошла к перилам, опёрлась о них, наклонилась и крикнула:
– Ирис, герцог Второго герцогства Юга, ответь мне: достойна ли убийца короля милости? Жизнь или смерть убийце?
Это было жестоко. Слишком жестоко даже для Ксираты. Ирис широко распахнутыми глазами смотрела на невестку, не веря в то, что она это сделала.
– Ваше Величество, – начал было Хэлтор протестующе, но Кси жестом велела ему замолчать.
Головы повернулись к эшафоту.
Крупные, мокрые хлопья снега падали из серого неба на серую землю, на шапки, пальто и куртки. Таяли на белоснежных шкурах лошадей. Медленно-медленно, равнодушно. Где-то там, в тёмной камере тряслась от холода и голода маленькая, никому не нужная девочка. Кому Кси поручила убить её за неповиновение матери?
– Убийце короля – смерть, – ответила Ирис глухо, а потом крикнула: – Смерть!
И зашлась кашлем.
– Суд хранителей королевства постановил, – невозмутимо заключил Верховный судья, – покарать принцессу Ирис, убийцу и клятвопреступницу, нарушившую законы человеческие и божьи, подло заманившую славного короля Эйва…
Но Ирис всё кашляла и кашляла, задыхалась, впилась ледяными пальцами в горло, пытаясь разорвать его, чтобы вдохнуть: последний крик, кажется, сорвал ей связки. Слова судьи доносились до неё, как через вату, а рёв толпы звучал грохотом морского прибоя.
Палач подошёл, накинул мешок на её голову, завязал его тесёмкой на шее, взял под локоть и потащил наверх, на дрова.
Герцог Хэлтор, окаменевший, потрясённый и впервые в жизни растерянный, смотрел, как оба – и палач, и жертва – исчезли в колодце из дров, как жертву с пропитанной чем-то огнеупорным петлёй на талии, подняли при помощи блока над хворостом, как палач привязал безвольно повисшие ноги к столбу, как вылез, воспламенил факел и поджёг дрова в четырёх местах, а потом ещё в четырёх – во имя восьмерых. Рука герцога комкала телеграмму, высланную так спешно и так… бесполезно.
Взвилось пламя, облизало сухое дерево, полыхнуло в сухих, срезанных ветках.
Жертва в белой рубахе висела неподвижно.
«Невозможно жечь королевскую кровь, – ясно осознал Хэлтор. – Всё это лишь акт демонстрации. Ирис – потомок Кальдера Великого. Это невозможно. Есть пять мечей, удерживающих королевство людей. Пять. Белокурды – один из них. Она сейчас помилует её. Не может не помиловать».
Костёр занимался быстро, ярко, так, как если бы предварительно дрова были облиты керосином. Толпа кричала что-то угрожающее, что-то оскорбительное.
«Почему она молчит? Почему молчит? Может, там манекен?» – лихорадочно соображал Хэлтор, комкая бумагу. И тут один из языков лизнул рубаху. А потом ещё. И вдруг Ирис закричала. Истошно, дико, страшно, и забилась на столбе. Толпа торжествующе заревела, кто-то в ней заплакал, кто-то завизжал, но всё это было неважно. За спиной Хэлтора кого-то из герцогов вырвало.
Подгерцог Запада оглянулся на королеву и увидел, как в её жёлтых глазах танцует пламя ненависти.