Страница 77 из 136
Глава 19. Суд восьми
Сначала она хотела умереть.
«Эйв мёртв, – думала, глядя в темноту камеры и чувствуя, как грудь раздирает боль. – Это я виновата в том, что он мёртв». Сил не хватало даже на ненависть. Да, выстрелил Валир, но это она, Ирис, заманила брата в ловушку. И даже не в ловушку: ведь ни Валир, ни Ксирата не знали, что Эйв придёт, то есть, не могли заранее составить план…
– Это сделала я, – шептала Ирис снова и снова.
Она уже выплакала все имеющиеся слёзы, и теперь глаза жгла соль. Эйв не хотел. Эйв знал, что Ксирата ему неверна, но не замечать измены жены – был его сознательный выбор. И в памяти вновь звучали тяжёлые слова мужа: «ты глупая девочка и можешь много натворить такого, о чём пожалеешь».
– Забери меня, – бормотала Ирис, давясь слезами, которых не было. – Ты был прав. Пусть лучше я стану твоей игрушкой, чем…
И если бы это решение могло вернуть Эйва, она бы уже позвала Ширана его подлинным именем. Он бы пришёл, забрал их… Их? Ирис вздрогнула и прижала дочку к груди: та, наревевшаяся, голодная, всё же уснула от бессилия. А «их» ли заберёт Ширан? Ей вспомнилось его лицо и то, как герцог порвал портрет дочери.
«Я никогда не прощу того, кто попытается забрать тебя у меня» – кажется, так он ей когда-то сказал. А Лили – забрала. И он это понял. И то, что это – его дочь, ничего не меняет.
Ирис снова коснулась разбитыми губами лобика Лили.
– Я не могу умереть, – прошептала, преодолевая раздирающую горло сухость, почему-то это было важно проговорить вслух. – И я не могу сдаться.
И тогда она вспомнила про Изиргира и его ужасное предложение. Содрогнулась всем телом, но… «Лили – демонёнок и его племянница. Изиргир точно позаботится о ней». Что будет, если Ирис станет одержимой? Одно из двух: или Пятый князь убьёт Ширана, или Ширан убьёт Пятого князя. И наверное, так всем будет лучше. В любом случае Ирис погибнет, а Лили наверняка будет жить…
Ей долго не удавалось уснуть: тощий матрас, набитый прелой соломой, безжалостно колол кожу и почти не смягчал твёрдость деревянной лавки. Ушибы и раны болели немилосердно. Ужасно хотелось пить, до помутнения в голове, до спазмов рвоты в животе. А ведро для нужды воняло так, что невозможно было дышать.
Как тогда… у Ширана.
И всё же она, наконец, смогла это сделать. И встреча с Изиргиром дала новые надежды.
Утро, промозглое, туманное, не разбудило её, разбудил тюремщик – двери камеры распахнулись со стуком.
– Подъём. Выходи.
«Они больше не считают меня принцессой», – отстранённо заметила Ирис. Это было странно: ни одно преступление не могло отменить королевскую кровь в её жилах. Веки набухли и не желали открываться. Кое-как она встала, взяла Лили…
– Дочку оставить здесь, – сипло велел мужчина в грязно-зелёном мундире.
– Не… – начала было Ирис и вдруг поняла: её выводят на «покаяние».
Положила Лили, укутала её в свою верхнюю юбку, бережно, нежно. Стражник прав, и это милосердно – не брать малышку с собой. Этот путь Ирис должна пройти сама. Конечно, приказ вести одну лишь принцессу, без дочки, Ксирата отдала не из жалости к малышке – Ирис понимала это. Нет. Лили – заложница лояльности матери.
Вот только… а если Кси обманет? Если не сдержит слова, и Лили убьют, пока мать будет каяться в намеренном убийстве короля? Это же так удобно! Оставалось лишь надеяться.
В камере было темно: сейчас в неё попадал лишь свет керосиновой лампы из коридора, и тусклый, серый – из окна, и Лили виделась скорее тёмным пятном, чем ребёнком. Ирис поцеловала её. Сердце защемило от нежности.
«Я сама виновата… Мы сейчас могли бы обе быть в Охотничьем домике, и Эйв бы подшучивал и…» Горло перехватило.
– Живее! – рявкнул тюремщик.
Это было странно. Всё же пусть Ирис и «преступница», она – сестра его короля, она – принцесса. Даже на эшафоте с принцессой вот так не обращаются! А её вина ещё не доказана.
Она молча вышла из камеры, заглянула в рябое лицо. Некрасивый, с носом-каплей, маленькими свинячьими глазками, редкими бровками, с бородавкой на левом веке. «Ты просто ненавидишь всех женщин, – сообразила Ирис. – Ты рад собственной безнаказанности».
– Лицом к стене, – рявкнул он, брызгая слюной с мясистых губ, – руки за голову.
– Если с моей дочерью что-то произойдёт, – процедила Ирис, пристально глядя в грязно-карие глазки, – если ты её коснёшься хоть пальцем, клянусь своей демонической силой, ты сдохнешь до рассвета в рвоте и поносе.
Тюремщик вздрогнул. Но тут же рассвирепел, грубо схватила узницу за плечо и бросил лицом в стену:
– Говорить запрещено! Живо!
Ирис рассмеялась. Зло. Резко.
– На твоём месте я бы не грубила ведьме, – процедила она. – Как бы удовольствие не оказалось дешевле расплаты.
Она подняла руки к затылку, и тюремщик молча надел на них ручные браслеты, связанные цепью. Не огрызнулся? Не пнул? Значит, испугался. «Если я не вернусь, он с ней расправится» – тут же раскаялась она, и ледяной ужас сдавил сердце. Нет, нет, нельзя было так с этим человеком! Надо было льстить, заигрывать, смягчить его…
Ирис отвернулась и пошла.
Нельзя склонять колени перед врагом. Даже ради дочери. Не пощадит, только поглумится, почувствовав свою власть. Есть люди, которых власть над другими ожесточает.
Её привели в какую-то комнату, с лавками, стоявшими вдоль стен, с распахнутым дощатым рундуком, расстегнули браслеты, и дородная баба помогла снять платье, корсет, штаны и туфли. Смочив жёсткое полотенце, протёрла лицо и тело, и всё это – при угрюмом тюремщике. Узницу зазнобило, ей казалось, она кожей чувствует мужской взгляд на своей груди, ягодицах и треугольнике лобка. Затем принцессу облачили в длинную белую рубаху из грубой холстины. «Хорошо хоть ноги полностью скрыты», – сумрачно оценила Ирис. Волосы распустили, вынув шпильки, но не расчесав, они так и остались всклокоченными.
Она выдержит. Она всё выдержит. Только бы Изиргир оказался прав, и им с Лили сохранили жизнь. Принцесса прервала молчание, лишь когда ей, снова сковав, приказали выйти вслед за тюремщиком.
– А обувь?
– Не положено, – буркнул второй тюремщик, вошедший в камеру.
«Ксирата старается унизить меня максимально». Ирис покорно вышла, оказавшись между двух мужчин.