Хранительница безумного дракона

Глава 40

Колокола вгрызаются в тишину моей комнаты без предупреждения.

Низкий, утробный гул прокатывается по стенам, заставляя стекло в окне мелко дрожать. Я роняю перо на недорасшифрованный рисунок с контурами броши-якоря. Мы с Ирис как раз нашли в алхимической книге Рамира недостающие символы заклинания восстановления памяти.

Всего минуту назад во мне трепетала настоящая, живая надежда.

Теперь остаётся только ледяной холод, растекающийся от затылка к лопаткам.

— Что это? — Ирис вскакивает с кровати, её веснушчатое лицо бледнеет. — Тревожные колокола? Но почему...

Она не договаривает. Просто смотрит на меня округлившимися глазами, и в этом взгляде плещется то же самое предчувствие беды, которое сжимает моё горло невидимой рукой.

В коридоре нарастает шум: топот десятков ног, приглушённые вскрики, грохот захлопывающихся дверей.

Студенты бегут. Куда? Зачем?

Мы выходим в коридор. Толпа несёт нас к главной галерее — туда, где высокие стрельчатые окна выходят на парадный двор. Я вжимаюсь плечом в холодную каменную кладку, пропуская спешащих мимо старшекурсников.

Обычно вальяжная и насмешливая золотая молодёжь сейчас выглядит иначе.

Крэс Блэквуд проносится мимо, даже не взглянув на меня. Его лицо серое, как пепел из камина.

Свита Селесты жмётся к стенам. Чистокровные драконы, которые ещё вчера цедили сквозь зубы оскорбления в мою сторону, выглядят так, будто за ними пришла смерть.

— Пропустите! Дорогу!

Гвардейцы в чёрных мундирах с серебряным шитьём проходят сквозь толпу, расталкивая студентов древками алебард.

За ними появляются всё новые и новые солдаты. Я насчитываю два десятка, прежде чем сбиваюсь. Все они вооружены, в полном боевом облачении. Их лица скрыты под глухими шлемами с узкими прорезями для глаз.

Воздух сгущается. Становится трудно дышать от чужой, тяжёлой магии, которая растекается по галерее, как невидимый кисель. Она давит на плечи, на грудь, на виски.

Я не понимаю, что происходит. Но моё тело понимает всё.

Колени слабеют. Позвоночник покрывается ледяной испариной. Сердце заходится в таком бешеном ритме, что его удары отдаются где-то в горле.

Меня охватывает древний, инстинктивный ужас загнанной в угол добычи перед хищником, который ещё не показался, но уже заполнил собой всё пространство.

— Смотри, — беззвучно шепчет Ирис и сжимает моё запястье, её ногти впиваются в кожу.

Я поднимаю глаза к главному входу.

Высокие двустворчатые двери из чёрного дуба распахиваются. И в проёме, залитом тусклым солнцем, возникает очень высокий силуэт. Плечи развёрнуты, спина прямая, как клинок. Плащ цвета запёкшейся крови струится за его спиной, хотя ветра в галерее нет. Каждое его выверенное, хищное движение заставляет воздух вибрировать от напряжения.

Я узнаю Лорда Тьерна сразу. У Рамира его черты лица: та же линия скул, тот же разлёт бровей, тот же гордый изгиб рта.

А ещё густая, давящая аура, очень похожая на ауру Рамира, расползается от Лорда кольцами, как чернила в воде, и каждый, кого касается эта волна, съёживается, втягивает голову в плечи, отводит взгляд.

Ректор, вышедший навстречу с приветственной речью, запинается на полуслове и отступает. Профессора, выстроившиеся вдоль стен, опускают глаза в пол.

Я не могу пошевелиться.

Мои ноги будто приросли к каменным плитам. Лёгкие сжимаются, отказываясь втягивать пропитанный чужой силой воздух. В ушах нарастает тонкий, противный звон. Так бывает, когда поднимаешься слишком высоко в горы и давление резко падает.

Чужая магия проникает внутрь, заползает под кожу ледяными щупальцами.

Передо мной именно тот человек, который приказал стереть память Нимфе. Тот, кто превратил девушку в безмолвного призрака, обречённого вечно царапать стены в поисках утраченных воспоминаний. Тот, кто убил родного сына — брата Рамира — просто потому, что тот оказался «дефектным драконом».

Передо мной хладнокровное, расчётливое чудовище в человеческой шкуре, которому неведома пощада.

Глаза у Лорда Тьерна оранжевые, с вертикальными зрачками, точно такие же, как у Рамира. Он медленно обводит галерею тяжёлым взглядом и на мгновение задерживает его на мне.

Всего на долю секунды.

Но этого хватает, чтобы кровь застыла в жилах.

Я чувствую себя беспомощной бабочкой, пришпиленной булавкой к бархатной подушечке.

Каждая моя мысль, каждый потаённый страх, каждая крупица возвращённых воспоминаний — всё это лежит перед ним, как раскрытая книга.

И тогда я понимаю, что он знает обо мне. О том, кто я такая.

Я холодею от ужаса при одной только мысли о том, что он может знать обо мне с Рамиром...

Поэтому сам Лорд Тьерн появился в нашей Академии? Поэтому он так пристально сверкнул глазами, разглядев меня в толпе?

А где же Рамир?

Я судорожно оглядываюсь по сторонам, выискивая в толпе знакомую фигуру, но не нахожу его. Вокруг только перепуганные студенты, застывшие гвардейцы и удушающая, сводящая с ума тьма, которая всё ползёт и ползёт от Лорда Тьерна.

А из-за его спины в галерею продолжают входить солдаты. Только теперь это не гвардейцы в парадных мундирах, а наёмники в потёртых кожаных доспехах, с оружием, от которого за версту разит боевой магией, с пустыми, ничего не выражающими лицами убийц.

Их слишком много для простой инспекции.

Лорд Тьерн поворачивается к ректору и растягивает губы в улыбке — холодной, как лезвие кинжала, приставленное к горлу.

— Совет Драконов обеспокоен, — произносит он низким, вибрирующим голосом с металлическим отзвуком. — До нас дошли слухи о... нестабильной ситуации. О студентке, чья неконтролируемая магия угрожает безопасности Академии. О моём сыне, который, кажется, утратил способность здраво оценивать...

Он делает паузу. Наслаждается моментом. Даёт каждому слову пропитать воздух ядом.

— ...утратил способность оценивать приоритеты.

Толпа ахает. По рядам пробегает шепоток. На меня устремляются десятки взглядов, в которых плещется страх пополам с любопытством.

Они все знают, о ком речь. Обо мне. О Рамире. О том, что произошло на полигоне, на балу, в оранжерее.

— Студентка с амнезией, представляющая опасность для окружающих, — продолжает Лорд Тьерн. — Незарегистрированная ведьма с нестабильным магическим источником, которую мой сын, по необъяснимой причине взял под... опеку.

Последнее слово он произносит с такой интонацией, что становится ясно: «опекой» он это совсем не считает.