Хранительница безумного дракона

Последние слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Щёки вспыхивают. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Дура. Зачем я это сказала?

Но Рамир не смеётся. Не язвит. Он подходит ближе и останавливается за моей спиной. Так близко, что жар его тела согревает мои лопатки.

— Я знаю, что ты ведьма, — говорит он тихо. — Я понял это в ту ночь, когда ты пришла лечить мой ожог ко мне в спальню. Ни одна человеческая травница не смогла бы приготовить мазь, которая сняла бы такую боль за считанные часы.

Воспоминание обжигает. Я помню каждый миг той сцены: его обнажённый торс, ожог, бугрящийся алым на рёбрах, тяжесть его тела, когда он притянул меня к себе спросонья. Помню, как замерла, впечатанная в его грудь, чувствуя каждую мышцу, каждое движение. Как он резко перевернул меня и навис сверху, и как его рука забралась мне под юбку. Помню его сонный, низкий голос, когда он оттолкнул меня и произнёс: «Уходи, пока я не забыл, кто я такой».

Воздух оранжереи между нами накаляется. Я инстинктивно облизываю пересохшие губы и замечаю, как его взгляд приклеивается к моему рту. Как расширяются его зрачки. Как вздымается его грудь под тканью рубашки.

Рамир трёт переносицу. Жест усталый, почти человеческий. Без привычной ледяной маски.

— Нам нужны ответы, — говорит он. — Нужно разузнать о нимфе.

Я киваю, пытаясь унять сердцебиение. Ответы. Я пришла сюда за ответами. Не за тем, чтобы стоять в заброшенной оранжерее, плавясь от близости чистокровного дракона и мечтая, чтобы он снова прикоснулся ко мне.

— Ирис рассказала, — начинаю я, — что Нимфа иногда появляется здесь по ночам. Что она была чьей-то Истинной. Но никто не знает, чьей именно, и...

Я замолкаю. Воздух в оранжерее меняется. Температура падает на несколько градусов, а откуда-то из угла, где растут орхидеи, тянет могильным холодом.

Рамир реагирует мгновенно. Он задвигает меня за свою спину слитным, текучим движением, и его аура разворачивается вокруг нас защитным куполом. Янтарные искры пляшут в полумраке.

— Она здесь, — произносит он.

И я тоже это чувствую.

Призрак проявляется медленно. Сначала сгусток тумана над разбитым фонтаном в центре оранжереи. Потом проявляются очертания женской фигуры, сотканной из серебристого света.

Она полупрозрачна; сквозь неё просвечивают заросли папоротника за спиной. Но глаза у неё настоящие. Огромные. Серые. Полные такой безысходной тоски, что моё сердце сжимается в комок.

Призрак Нимфы беззвучно открывает рот. Она пытается что-то сказать, но у нее получаются только эфирные колебания воздуха, похожие на беззвучный крик вместо слов, которые глохнут в барьере между миром живых и мёртвых.

— Она не может говорить, — шепчу я.

— Ей просто нужен проводник, — Рамир смотрит на призрак с каким-то странным, болезненным выражением лица. — Древняя кровь.

Его аура меняется: из оборонительной становится наступательной, но не агрессивной. Скорее требовательной. Он разводит руки, и янтарное пламя струится с его ладоней, окутывая Нимфу тёплым коконом.

— Говори, — приказывает он. И его голос звучит иначе. Глубже. С резонирующими обертонами, от которых вибрирует воздух. — Я Рамир Тьерн, сын Лорда Тьерна, наследник Древней Крови. Ты ответишь мне.

Призрак вздрагивает. Её эфирное тело идёт рябью, словно вода, в которую бросили камень. А потом она открывает рот, и на этот раз я слышу хриплый, надтреснутый звук.

— Лорд Тьерн...

Рамир застывает. Его спина напрягается так, что под рубашкой проступают мышцы.

— Что? — переспрашивает он, и его голос теряет приказные нотки. — Что ты сказала?

Нимфа поднимает полупрозрачную руку и указывает на него дрожащим пальцем.

— Твой отец... Лорд Тьерн... приказал Крэсу Блэквуду стереть мне память. Потому что я... я была Истинной его бастарда. Его старшего сына. Твоего брата...

Мир замирает.

Рамир делает резкий, судорожный вдох. Каменная плита под его ногами трещит то ли от его магии, то ли от того, что он перенёс вес, пытаясь удержаться на ногах.

— Брата? — повторяет он. — Моего брата?

Нимфа подплывает ближе, её призрачные черты искажает гримаса боли.

— Ты... знаешь, как он умер? — голос её срывается в эфирный, звенящий шёпот. — Твой отец отдал приказ гвардейцам. «Дефектный дракон — позор Рода. Избавьте его от мучений». Ты слышал это?

Рамир задыхается. Воздух вокруг него накаляется, запах озона и палёного камня заполняет оранжерею. Он не отвечает ей. Несколько долгих, мучительных секунд он просто смотрит сквозь призрака, и его лицо превращается в страшную, застывшую маску скорби.

— Я не просто знаю, — вырывается у него наконец. Слова падают, как куски скалы в пропасть. — Я видел. Я стоял и смотрел, как хрустнула его шея. Отец заставил меня смотреть.

Я зажимаю рот ладонью. Рамир продолжает, и его голос, обычно такой ледяной и сдержанный, сейчас наполняется такой горечью, что у меня к горлу подкатывает ком.

— Брат был слабее меня. Он кашлял чёрным так же, как я сейчас, и умолял отца о помощи. — Рамир смотрит на свои руки, и я вижу, как они дрожат. — Я не мог ничего сделать. Единственное, что я слышал перед тем, как всё закончилось, это его последний, сдавленный хрип и приказ отца развеять его прах над ущельем, как мусор.

Нимфа слушает, и по её призрачному лицу текут серебристые слёзы, которые испаряются, не долетая до пола.

Я смотрю на Рамира и не узнаю. Идеальная маска, которую он носил всё время, пока я его знала, трескается окончательно. Передо мной раздавленный, опустошённый мужчина.

Его аура идёт волнами. Янтарное пламя меркнет, и сквозь него проступает чернота — та самая, что появляется у него в глазах, когда последствия вируса Угасания дают о себе знать.

Его дракон беснуется внутри, и я чувствую это не магией, а чем-то более глубинным. Чем-то, что связывает нас с того самого момента, когда я увидела на его спине татуировку Истинных.

— Рамир.

Я подхожу к нему. Медленно, как к раненому зверю. Он стоит, опустив голову, и его плечи мелко дрожат — единственное проявление эмоций, которое он позволяет себе даже сейчас.

— Рамир, — повторяю я. — Посмотри на меня.

Он подчиняется. И в его глазах плещется такая боль, что у меня перехватывает дыхание.

— Это не твоя вина, — шепчу я. — Ты не выбирал свою семью. Ты не выбирал своего отца.

— Но я ношу его герб.

Он смотрит на свои руки так, будто видит на них кровь.