Страница 40 из 81
— Наденька, детка! – Я чуть не упала под обрушившимся на меня градом поцелуев.
Это была не мама, а ее соседка по номеру, тетя Рита, мамина подруга с сорокалетним стажем, когда-то носившая меня на руках.
— Что за проблема?! Немедленно подселяйте, – всем своим мощным корпусом повернувшись к администраторше и положив на стойку регистрации необъятную грудь, на которой красовалась внушительная эмблема конференции, тетя Рита излучала непонимание, переходящее в возмущение. Кто посмел отказать ее девочке?
Администраторша вчиталась в английские буквы на бейдже, вздохнула и выдала мне гостиничную карточку. А на чернобыльские льготы ей, значит, наплевать..
В местном ресторане спиртное не подавали, крепкие напитки были запрещены, а вина, конечно, не было вообще – кончилось, наверное, еще года три назад, с начала перестройки. Однако люди за столами сидели явно нетрезвые. Володя посовещался о чем-то с чернобровой статной официанткой, повеселел и сообщил, что заказал чай. Мы еще не успели удивиться – какой такой чай в начале ужина? – как на столе появились фарфоровый чайничек и чашки, и Володя мигом налил в них жидкость, не горячую, но обжигающую. Прямо как в Зоне.. После первой чашечки водки мама вдруг предложила:
— Хотите, приеду к вам в гости?
Еще бы! Конечно, я мечтала показать маме «мой первый семейный дом»! Мы договорились, что закажем ей пропуск на послезавтра.
В 23 часа советские гостиницы того периода запирали свои двери и превращались в обособленные острова тайной жизни, страстей, страхов, риска, отчаяния и удовольствий. Весь род человеческий разделялся бдительными администраторами на «проживающих в гостинице» и «посторонних», которые были обязаны покинуть остров. Неусыпное око дежурных по этажу, этих ночных стражей пуританского ханжества, следило за тем, чтобы в номерах оставались либо законные пары с проштампованными паспортами, либо однополые. (В те годы у нас еще официально не знали, что среди однополых тоже могут встретиться личности, потенциально опасные для коммунистической морали.) Поэтому про ночные шорохи, привлекавшие немедленное пристрастное внимание стражей райских врат, можно было писать романы. То и дело в длинных коридорах мелькали тени, скрежетали ключи в замках, бесшумно или со скрипом открывались и, впустив нарушителя, мгновенно захлопывались двери.. Советскому человеку периода развитого социализма не чужды были земные радости, хотелось ему и запрещаемых государством плотских удовольствий вне брачных уз, от этого еще более вожделенных.. Помню, как-то раз, примерно за полгода до Киева, прошмыгивая коридором алма-атинской гостиницы к Володе, я столкнулась со своей официальной соседкой по номеру, у которой не сложилось с любовником и она возвращалась к себе. То есть в наш с ней номер. А там уже лежал Володин сосед с девушкой из «непроживающих». Деваться им было некуда, и, по-моему, за ночь там сформировалась симпатичная шведская семья; по крайней мере, я застала их утром всех троих очень довольных. Помню еще, как в славном городе Кара-Балта, что в переводе с киргизского означает Черный Топор, в номер к Володе ввалились менты и потребовали – среди бела дня, часа в два! – чтобы я его «освободила» и перешла «к себе», то есть через три двери по коридору. Тогда мы, возмущенные таким наглым ущемлением прав советского человека, из гостиницы съехали: было ясно, что уж ночью-то они нам точно спать не дадут.. Когда же удавалось обмануть бдительность дежурных, к сладости секса примешивалось торжество победы..
Эти воспоминания проносились у меня в голове, пока я кралась по бесконечному коридору «Славутича» из номера мамы и тети Риты в номер к Володе..
* * *
Мы впервые добирались до Чернобыля ночью. Последний рейсовый автобус до Иванкова мчался по ночной дороге с предельной для него скоростью. Разбитый, жесткий старый автобус образца девятьсот лохматого года дребезжал, как древняя колымага, мы подпрыгивали до потолка на ухабах. От страха я забилась на заднее сиденье: мне не давало покоя воспоминание о случае с Володиными сослуживцами, две недели назад попавшими в аварию на этой дороге и чудом оставшимися в живых..
Против моих ожиданий мы доехали до Иванкова благополучно, вылезли из автобуса. Я перевела дух.. Времени было около двенадцати. Черная холодная ночь накрывала дорогу, ни единого огонька, ни одного освещенного окошка, и все же – это удивительное ощущение: еще на свободе, еще не в Зоне.. С нами вышла какая-то местная бабка, и она повела нас сельскими черными дорогами на трассу. В благодарность мы первой посадили ее на громадный МАЗ, а сами остались голосовать. Вскоре показался автобус, я махала, он довольно далеко проехал мимо и все же резко затормозил. Разбираться, кто в нем, времени не было, мы подбежали и влезли на подножку, автобус тут же тронулся, и я вдруг поняла, что он идет без фар.. В нем было человек восемь пьяных солдат.
Свет в автобусе не горел, в салоне царила полная темнота, по полу катались пустые бутылки, орало радио, так громко, что уши закладывало: это были любимые народом «итальянцы», и солдаты, перекрикивая музыку, подзуживали, подгоняли водителя, который и так гнал во всю мочь; казалось, машина вот-вот рассыплется на ходу. Опять у меня возникло это тошнотворное ощущение ирреальности происходящего, как будто поплыла во сне под музыку.. Мы вжались в сиденья, неприятно сосало под ложечкой, но делать уже было нечего. Страшно.. Вдруг водитель свернул с трассы в канаву, потом по ухабам, через поля поехал без дороги неизвестно куда. Я попыталась вскрикнуть: «Куда?!», Володя сказал: «Сиди тихо, не рыпайся уже!», мы заехали в пролом забора.. Оказалось, они искали самогон.
Зажгли фары, все вывалились наружу, за исключением двоих, и эти двое, выкрутив музыку до предела – хотя и казалось, что громче уже невозможно, – начали плясать. Это было жутко. Как будто мы попали в какой-то азиатский притон: они извивались, дергали бедрами, делали неприличные, похабные жесты.. Мы сидели в середине пустого автобуса, в богом забытом пустом селе и любовались на два извивающихся черных силуэта на фоне белого от света фар лобового стекла, под оглушающую красивую и мелодичную музыку.. как вдруг один из них, пробежав по проходу, отпустил что-то вроде: «О, какая у нас тут красавица! Жалко, одна на всех!» У меня потемнело в глазах: я будто почувствовала леденящее дыхание смерти на щеке.. А Володя молча оглядывался по сторонам – искал что-нибудь типа монтировки – и, не увидев ничего подходящего, потихоньку поднял пустую бутылку..