Страница 16 из 81
Крючок на двери ванной был хлипенький, он уже почти вылетел от ударов. Я выскочила из-под душа:
— Володька! Успокойся. Я сейчас выйду.
Пока я одевалась, мой муж продолжал беседу с ментами, потом опять подскочил к двери:
— Я побегу к Андрееву, туда-обратно. Может быть, он найдет кого-нибудь, кто мог бы нас приютить на ночь. А ты оденься и собери вещи.
Времени, между прочим, было уже около одиннадцати; я подумала, что беспокоить так поздно Андреева очень неудобно – ему, как и моему мужу, и мне, да и всем в Зоне, завтра к восьми на работу..
Когда я вышла из ванной, в квартире не было ни ментов, ни Володи. Я быстро прошла в комнату, надела свою единственную, припасенную на торжественный случай, полупрозрачную югославскую ночную рубашку и легла в постель. В голове у меня созрел план сопротивления..
Через несколько минут вбежал Володя – весь в грязи, совершенно мокрый и заведенный донельзя.
— Зачем ты легла?! Они все равно сегодня от нас не отстанут!
— Вовка, посуди сам: нам некуда идти. Тем более я из душа и под дождем немедленно простужусь, если мы будем бегать всю ночь по Чернобылю в поисках приюта..
В этот момент наша дверь была выбита ударом чьей-то мускулистой ноги. Моему взору предстала картина, действительно поражающая воображение. На пороге стояли два милиционера, лейтенант и сержант, в полной боевой готовности, с дубинками и пистолетами, и несколько здоровых мужиков из совета общежития, как мне показалось, с засученными рукавами.
При виде меня, лежащей в постели, в рядах блюстителей чернобыльского порядка возникло легкое замешательство. Первым нашелся лейтенант:
— Даю вам одну минуту, чтобы одеться и выйти с вещами.
Был он смугл лицом и говорил с сильным кавказским акцентом.
Я подскочила на постели, буквально чуть не взвилась к потолку:
— И вы можете говорить такое в одиннадцать часов ночи женщине, которая мирно лежит в постели, которая ничего плохого не сделала, не украла, не убила, а просто хочет отдохнуть перед трудовым днем – а вы хотите выкинуть ее на улицу под дождь – и где, где?! В зоне бедствия, в зоне высокой радиации, в зоне, где все должны помогать друг другу, в зоне.. – я захлебываюсь от возмущения.
Они тупо провожают глазами мою ночную рубашку. Потом, в некоторой нерешительности, обращаются за помощью к Володе:
— Скажите ей..
Но дар речи возвращается ко мне, и я не даю им закончить:
— Да вы соображаете, что делаете?! Вы же фашисты, нет, вы – хуже фашистов!
Лейтенант обижается.
— Вот я тебе сейчас покажу фашистов! – Делает шаг ко мне, хватает за руку и пытается вытащить из постели. Я вырываюсь, Володя бросается мне на помощь, положение становится критическим.. И тут меня разбивает.. не знаю, что именно, наверное эпилептический припадок: я бьюсь в конвульсиях, задыхаюсь, ору страшно, но неразборчиво и, наконец, падаю без сознания в глубоком обмороке. Вовка в ужасе, он тоже мечется, кричит и стонет, как раненый зверь.
Под таким натиском захватчики отступают, прихватив с собой наши пропуска и пообещав, что уж завтра-то точно выкинут нас из Зоны. Похоже, приказа сверху выселять нас не было, иначе они стояли бы до конца; следовательно, это их личная передовая инициатива.
Как только за ними захлопнулась дверь, я, лежавшая «без чувств», открыла глаза и подмигнула Володе. Надо честно признаться: припадок был тактической уловкой. Я, похоже, довольно талантливо изобразила то, что однажды видела в детстве, – в пионерском лагере оказалась девочка, больная эпилепсией, и ее разбил припадок на общей линейке, вызвав гигантскую панику.. Впрочем, при таких обстоятельствах нервный срыв мог запросто у меня случиться и на самом деле, не выпей я спасительной валерьянки.
Вот это начало!.. Мы с Вовкой на двоих допили пузырек и легли, наконец, спать.
* * *
Утром Володя побежал разбираться, а я, перепрыгивая через лужи и стараясь больше не попасться на глаза милиции (вдобавок ко всему без пропуска!), побежала на свою новую работу. Обнаружив, что вести о ночном происшествии туда пока не дошли, я с облегчением вздохнула и принялась знакомиться с коллегами и делами.
— Ну, старуха, не будешь меня слушаться, заставлю полы мыть, ты же у нас горничная, – гоготал Валенко. У меня от каждой такой шуточки кровь бросалась в лицо. – Это Надя, – представлял он меня сотрудникам отдела. – Она у нас теперь горничная и по совместительству великая журналистка.
Потом объявил правила отдела: утром приходить к восьми без опозданий, на обед идти по его команде, вечером не уходить до тех пор, «пока начальник на работе».
— У нас принято работать до девяти-десяти вечера, мы со временем не считаемся, весь день – здесь, дома только спать.. Кстати, у тебя есть где спать? А то смотри, у нас имеется общежитие для девушек, я скажу, чтобы подвинулись, освободили тебе койку.
— Спасибо, но вы ведь знаете, что я приехала сюда к мужу! У вас не найдется комнаты для нас двоих?
— Старуха, никаких мужей! У нас в отделе вообще не принято с семьями жить, обрати внимание, все здесь без всяких там мужей или жен! Наши сотрудники домой не торопятся, думают только о благе человечества, так сказать.. Я считаю, это разврат – приезжать в Зону с семьей! – Тон у него был явно издевательский.
— В таком случае мне придется отказаться от вашего общежития.
Валенко смачно затянулся сигаретой.
— Ну, как знаешь. Вопросы есть?
Я вспомнила, как мы радовались с Володей, что в Правительственной комиссии вследствие спецобеспечения есть импортные сигареты.
— Скажите, пожалуйста, где можно купить «Честерфильд»?
— Ишь, старуха, чего захотела! Во-первых, в Зоне курить опасно, врачи предупреждают: усиливает воздействие радиации. Во-вторых, здесь, в здании, курить категорически запрещено. В-третьих, «Честерфильд» в Чернобыле курю только я!.. А вообще, я тебе скажу: делай все, что я говорю, и все у тебя будет окей, – закончил беседу шеф. – А теперь иди, приступай к своим обязанностям.
Мои обязанности, как явствовало из объяснений Валенко, заключались в том, чтобы вести делопроизводство в качестве секретаря отдела; читать прессу и готовить пресс-релизы; печатать отчеты о визитах в Зону журналистов и разного рода деятелей; писать статьи в газеты о работе отдела, а также отчеты о том же в правительственные органы.
От обязанностей горничной – то есть «влажной уборки помещений» – я была освобождена.