Страница 12 из 81
— Значит, так. Пиши! – Валенко дает мне лист бумаги. – «Прошу принять меня на работу в должности уборщицы с окладом восемьдесят пять..» Нет, погоди, сейчас я проверю, какой тут у нас самый маленький, восемьдесят пять или восемьдесят.. Ага! «..с окладом восемьдесят рублей в месяц».
Мне показалось, что четвертый реактор взорвался у меня внутри. Я некоторое время ловила ртом воздух, наконец дар речи ко мне вернулся:
— Как же так?! Простите, Александр Михайлович, но я ничего не понимаю! Ведь мы договорились, что вы берете меня горничной и на полторы ставки, а вы говорите – уборщицей и с наименьшим окладом?!
— Извини, старуха, ничем не могу помочь. Я, когда мы разговаривали, думал, что у меня есть еще ставки, а потом заглянул в штатное расписание, а там – всего одно место уборщицы! Понимаешь? Так что это все, что я могу тебе предложить.
Вот это номер! Что же мне теперь делать?! Ведь я уже уволилась из редакции!..
Но даже если пути назад у меня нет, я не могу согласиться на такое издевательство! Ладно бы он только собирался уменьшить вдвое обещанный мне оклад – это еще можно стерпеть, в конце концов, я не за деньгами сюда ехала; но – уборщица?! Это слово меня добило. Битва с самолюбием, которая происходила во мне всю прошедшую неделю, практически не увенчалась успехом – а ведь требовалось примирить его со словом «горничная»: оно, уговаривала я себя, может, по крайней мере этимологически, вызвать ассоциацию с милой барышней из давних времен, в кружевном переднике.. А теперь – нате вам! – уборщица, это исчадье советской действительности, эта гегемонша в халате неопределенного цвета и с грязной тряпкой в руках.. Нет, слово «уборщица» в трудовой – это выше моих сил, это невозможно..
— Нет, уборщицей – это невозможно. Я не согласна.
— Да какая тебе разница! Я ведь все равно не собираюсь заставлять тебя полы мыть. А такая запись в трудовой – это, я тебе скажу, даже почетно. Первая запись у тебя – «корреспондент», а после – «уборщица», звучит, а? – Валенко громко захохотал. Потом, видя, что мне вовсе не смешно, перешел на доверительный тон: – А у меня, я тебе скажу, знаешь, какая запись в трудовой есть? «Ночная няня»! В детском саду работал. И ничего, не стыжусь, наоборот, всем показываю: смотрите, вот, я тоже вышел из пролетариата! Здорово помогает для партийного роста!
Но его партийная карьера меня мало интересовала. Я могла только повторить, что на уборщицу не соглашусь. На лице Валенко появилось неприятное, злобное выражение.
— Ну что ж.. Очень жаль. В таком случае у меня нет для тебя места.
— Хорошо, я вернусь домой, в Москву.
Увидев, что я не шучу, что я действительно собираюсь уходить, Валенко вдруг как-то натянуто хихикнул и махнул рукой:
— А, ладно! Твоя взяла. Пиши заявление на «горничную».
* * *
Теперь мне предстоит пройти беседу в отделе кадров, одолеть медкомиссию, сдать экзамен по технике радиационной безопасности и оформить еще массу мелких бумажек. Это надо сделать за сегодня и завтра: во-первых, в любом случае не стоит продлевать до бесконечности пребывание в Зоне, а во-вторых, тогда с послезавтрашнего дня Валенко начнет отмечать мою вахту, и она совпадет с Володиной, так что мы сможем вместе уехать на межвахтовый отдых.
Со своим заявлением и размашистой резолюцией шефа на нем я побежала в отдел кадров через весь город. Зашла в большую комнату, середина ее была пустая, а вдоль стен стояли обшарпанные столы, и за ними, лицом к центру, сидели инспектора, так что вошедший попадал под перекрестный огонь взглядов.
Когда я заполнила первую, самую мерзкую форму советской анкеты для закрытых и секретных служб, со всем набором унизительных вопросов о родственниках за границей и судимостях близких и далеких, и подошла к одному из столов, две женщины, сидевшие за ним, многозначительно переглянулись. Потом с видом прокуроров начали допрос. Я отвечала на их вопросы – и не могла отделаться от мысли, что они не верят ни одному моему слову. Через несколько минут эта мысль стала мучительной, почти невыносимой, она перешла в ощущение вины, я уже точно знала, что виновна, только еще не догадывалась в чем. Зато они это знали.. И все-таки придраться им было решительно не к чему. Допрос подходил к концу, и я уже хотела вздохнуть с облегчением, как вдруг та, чьи интонации были особенно неприятными, прочла в анкете, что я военнообязанная.
— Где военный билет?
(Так. Вот я и попалась.)
— Ой, простите, я оставила его дома. В следующий раз обязательно привезу!
(Так. Вот ты и попалась!)
— Никакого следующего раза. Без него не оформим. До свидания. Привезете – приходите.
Черт меня дернул честно заполнить анкету! «Забудь» я вообще эту графу, они бы никогда и не узнали ничего.. Я начинаю униженно просить их. Самое обидное, что я очень хорошо знаю, что это – чистое издевательство, причины которого мне совершенно непонятны. Но в данной ситуации я ничего не могу поделать, только просить не заставлять меня сидеть в зараженной зоне лишнюю неделю, а то и больше, ожидая, пока из Москвы дойдет бандероль с военным билетом. Инспектриса разговаривает со мной грубо, кричит:
— Нет, я сказала! И не просите! Освободите место!
Я чувствую, что сейчас зарыдаю. Вторая женщина смотрит на меня с интересом, молча.
— Марь Иванна, да ладно, пусть она нам потом этот билет привезет, – наконец говорит она, заметив в моих глазах слезы.
Неожиданно Марь Иванна уступает, и мне дают направление на медкомиссию.
Выскочив на улицу, я присаживаюсь на штабель досок во дворе и нервно закуриваю. Проходящий мимо человек в спецодежде говорит спокойно:
— Не сидите здесь, доски грязные.
Я встаю, оглядываю свою светлую юбку, провожу пальцами по доскам. Никакой грязи, все чисто. Странно! Я сажусь обратно и вдруг подскакиваю, как ужаленная: «грязные» – ведь это в Зоне означает «зараженные»!..
* * *
Вечером мы с Володей идем в гости к его начальнику, куратору группы НИР, заместителю директора СП «Комплекс» Юлию Борисовичу Андрееву. Вовка уже много про него рассказывал, он его очень полюбил за ум и умение руководить; Андреев здесь герой, был на ликвидации последствий аварии с первых дней, чистил крышу машзала третьего блока от кусков графита и топливных сборок; а еще – он женился недавно, кажется, в третий раз, и жена его младше лет на пятнадцать, что вызывает у Вовки родственные чувства.