Страница 9 из 56
Девушка отступила под ивы.
Её одежда слилась с травой и тенями. Теперь с противоположного берега нельзя было различить даже силуэт.
Арен продолжал смотреть.
Она знала, что он не видит её.
И всё же не ушла.
• • •
Последние огни Велина гасли долго.
Люди расходились по домам, уносили детей, собирали со столов кувшины и недоеденный хлеб. Самых хмельных вели под руки. Один мужчина несколько раз пытался доказать жене, что способен идти сам, после чего уверенно направился в чужой двор.
За рекой раздался женский смех.
Девушка в зелёном стояла под ивой и слушала, как поселение возвращается к обычной жизни.
Скоро над крышами останется лишь печной дым. К утру женщины выйдут собирать посуду, мужчины станут разбирать остатки костров, дети отправятся искать в траве оброненные ленты и монеты.
Живые умели быстро исправлять беспорядок, который устраивали сами.
С последствиями чужого вмешательства было сложнее.
Девушка пошла вдоль берега.
Купальская ночь ещё не закончилась. Пока в Велине догорал последний костёр, граница оставалась тонкой: мёртвые слышали музыку живых, а живые видели во сне тех, кого давно похоронили.
Оставлять Тарву без присмотра было опасно.
Особенно теперь.
Под старой ивой девушка остановилась.
Её корни глубоко уходили в воду, а ветви свисали почти до земли. Вокруг ствола густо рос серебролист — тёмно-зелёный, с длинными узкими листьями и серебристой изнанкой.
Он держал берег.
Корни переплетались под песком, спускались по склону и уходили в русло, отмечая место, где один мир заканчивался, а другой ещё не начинался.
В ночь Купалы тонкие подводные побеги серебролиста вытягивались дальше обычного.
Девушка опустилась на колени.
На одном из стеблей не хватало листа.
Чуть ниже отсутствовал ещё один.
Первый обрыв уже затягивался серебристой плёнкой. Второй оставался свежим; на нём темнела капля крови.
Девушка коснулась её кончиком пальца.
В висках вспыхнуло чужое воспоминание.
Испуганный жеребец рвался сквозь туман. Грудью он задел кусты возле старого брода. Лист остался на шерсти, а позднее тёплая мужская ладонь сняла его возле загона.
Лист попал на берег живых, но ненадолго. Оставленный на деревянной перекладине, он побледнел, рассыпался серебристой пылью и с ветром вернулся к реке.
Затем воспоминание изменилось.
Чёрная вода.
Белые руки речных невест.
Арен уходил под поверхность, отбивался, пытался найти опору. Пальцы скользнули по мокрому корню и сомкнулись на тонком подводном побеге.
Стебель рассёк ему ладонь.
Арен дёрнул руку на себя.
Лист оторвался.
В тот же миг Тарва подхватила его и понесла к Велину.
Девушка убрала палец.
Теперь она понимала, как лист оказался у Арена.
Не понимала другого.
Он должен был рассыпаться, стоило пересечь середину реки.
Но кровь Арена проникла в серебристые прожилки, и серебролист не признал её чужой.
Такого прежде не происходило.
Серебролист отличал живых от мёртвых, дальний берег от ближнего, дозволенное от запретного.
Ошибиться он не мог.
— Что ты в нём признал? — тихо спросила девушка.
Тарва перебирала камни под корнями ивы.
Из глубины поднялся шёпот:
Арен.
Девушка резко выпрямилась.
— Не называй его.
Река продолжала говорить его имя.
То справа.
То слева.
То совсем близко, у самых корней.
Арен.
Арен.
Будто река пробовала давно знакомое слово.
Где-то в лесу треснула ветка.
Девушка не обернулась.
— Выходи, Роен.
Некоторое время ничего не происходило.
Потом между деревьями показалась маленькая фигура.
Сначала его можно было принять за ребёнка — худого, сутулого, с непокрытой головой. Но двигался он слишком медленно. Руки почти касались земли, пальцы были длинными и тёмными, как молодые корни.
Роен остановился между стволами.
Лица у него не было.
Под гладкой серой кожей проступали слабые очертания, будто кто-то пытался вылепить человеческие черты, но забыл, как они должны выглядеть.
— Он видел тебя, — произнёс Роен.
Голос исходил не от него: слова шуршали в листве над головой.
— Ты наблюдал?
— Все наблюдали.
— Я велела вам не подходить к Тарве в эту ночь.
— Мы не подходили.
Роен склонил голову.
— Он подошёл.
— Он не ступал на берег.
— Не весь.
Девушка посмотрела на него.
— Говори ясно.
Под серой кожей обозначились глаза и тут же снова исчезли.
— Ты слишком долго слушаешь живых. Уже хочешь, чтобы у всего было только одно значение.
Девушка протянула руку.
Тени между деревьями сгустились. Тонкие ветви потянулись к Роену и обвились вокруг его запястий.
— Я могу оставить тебя под корнями до следующего разлива.
— Можешь.
Он не сопротивлялся.
— Но тогда не узнаешь, почему Тарва назвала его дважды.
Девушка замерла.
Листья над головой перестали шелестеть.
— Дважды?
— Один раз — когда несла к живым.
Роен повернул гладкую голову к реке.
— Второй — когда звала обратно.
Тени ослабли.
Роен легко высвободил руки.
— Она не звала его обратно.
— Тогда почему его кровь оказалась не чужой для дальнего берега?
Девушка ничего не ответила.
Роен отступил к деревьям.
— Он вернётся.
— Нет.
— Живые всегда возвращаются туда, где едва не умерли. Хотят доказать, что смерть ошиблась.
— Он забудет.
— Тебя?
Под серой кожей проступила улыбка — слишком широкая.
И сразу исчезла.
— Или себя?
Девушка шагнула вперёд, но Роен уже скрылся среди деревьев. Только ветви ещё некоторое время покачивались там, где он прошёл.
Она осталась одна возле старой ивы.
В Велине погас последний костёр.
Купальская ночь закончилась.
Граница должна была стать плотнее.
Но не стала.
• • •
До рассвета оставалось совсем немного, когда из леса пришла первая умершая.
Это была невысокая пожилая женщина в тёмной рубахе. Подол испачкала земля, из-под красного платка выбивались седые пряди. Женщина шла быстро, почти сердито, но время от времени останавливалась и оглядывалась, словно не могла решить, правильно ли выбрала дорогу.
В правой руке женщина сжимала деревянную ложку.