Страница 10 из 56
Девушка увидела её ещё между дальними деревьями.
— Мейна, стой.
Старуха вздрогнула.
— Мы знакомы?
— Теперь да.
— Не припомню.
— Скоро это перестанет иметь значение.
Мейна сощурилась, разглядывая девушку в зелёном.
— Не люблю, когда со мной говорят загадками. В Велине от них и без тебя пользы мало.
Она попыталась пройти мимо.
Девушка встала на её пути.
— Ты заблудилась.
— Ничего подобного. Я домой иду.
Мейна указала ложкой на противоположный берег.
— Верхняя улица. Третий дом после колодца. У ворот ещё колесо прислонено — зять второй месяц обещает починить и всё никак не соберётся.
— Твой дом не там.
— Мне лучше знать, где мой дом.
— Он был твоим.
Мейна посмотрела на неё сердито.
— Нира одна осталась. Мальчик у неё слабенький, всё плачет. А муж её, Тевен, хороший человек, но пользы от хорошего человека возле младенца примерно как от нового топора в колыбели.
У девушки едва заметно приподнялась бровь.
— Он держит ребёнка.
— Уронит.
— Не уронит.
— Ты его плохо знаешь.
— А ты больше не можешь ему помочь.
Мейна сжала ложку.
— Я могу сварить Нире отвар. Могу уложить мальчика. Могу объяснить Тевену, с какого конца держат ребёнка.
— Нет.
— Что значит — нет?
— Ты умерла.
Старуха замерла.
На мгновение её лицо стало совершенно пустым.
Потом она фыркнула:
— Глупости.
— Мейна.
— Я только прилегла возле печи.
— И не проснулась.
— Я устала. Всю ночь с Нирой сидела.
— Ты умерла ещё до заката.
Мейна опустила взгляд на себя.
На груди тёмной рубахи проступило большое бесцветное пятно. Земля осыпалась с подола, хотя ткань не касалась почвы.
Старуха пошевелила пальцами.
Ложка осталась в руке.
— Значит, я всё-таки не доварила кашу, — прошептала она.
За рекой заплакал младенец.
Мейна вскинула голову.
— Слышишь?
— Слышу.
— Он меня зовёт.
— Он голоден.
— Это почти одно и то же.
Мейна шагнула к воде.
Девушка преградила ей дорогу.
— Нельзя.
— Это мой внук.
— Он живой.
— Именно поэтому ему нужна я.
Старуха прижала ложку к груди.
Девушка посмотрела на неё внимательнее.
Дерево потемнело от времени. Черенок был отполирован пальцами, на его конце виднелись три неглубокие зарубки. Чаша ложки была маленькой и необычно плоской.
В дереве держалось слишком много памяти.
— Кто её сделал? — спросила девушка.
Мейна насторожилась:
— Зачем тебе?
— Ложка удерживает тебя здесь.
— Не ложка меня удерживает. Нира удерживает. И мальчик.
— Расскажи.
— Некогда мне сказки рассказывать. У меня каша на огне.
— Огонь давно погас.
Старуха дёрнулась, словно получила пощёчину.
Потом провела большим пальцем по трём зарубкам на черенке.
— Её Велан вырезал, — сказала она.
Голос стал тише.
— Муж мой. Когда Нире было четыре зимы, она заболела. Жар такой стоял, что волосы на голове были мокрыми, а сама она дрожала. Ничего не ела. Воду выпьет — и ту обратно.
Мейна посмотрела на ложку.
— Велан тогда три дня возле неё сидел. Руки у него для такой работы были слишком большие, всё говорил, что ложка выйдет кривая. А сам вырезал маленькую, плоскую, чтобы по капле давать отвар. И эти зарубки сделал.
Она коснулась первой.
— За первый день, когда жар не ушёл.
Второй.
— За второй, когда она глаза открыла.
Третий.
— За третий, когда попросила хлеба.
На лице Мейны появилась короткая, упрямая улыбка.
— Этой ложкой мы её и выходили.
Девушка молчала.
— Велан давно умер, — продолжила старуха. — А ложку я оставила. Нира выросла, вышла замуж. Когда мальчик родился, я снова её достала. Подумала: раз однажды ребёнка удержала, и теперь удержит.
— Поэтому ты умерла с ней в руке.
— Я кашу мешала.
— Ты держала не кашу.
Мейна подняла на неё глаза.
— А что?
— День, когда спасла дочь.
Старуха сжала губы.
— Она была маленькая.
— Теперь она взрослая.
— Для матери это ничего не меняет.
— Меняет для мёртвой.
Мейна шагнула назад.
— Не называй меня так.
— Ложка привела тебя не к Нире, а к памяти о том дне, когда ты была ей необходима.
— Я и сейчас необходима.
— Нет.
— Ты не знаешь.
— Знаю.
Девушка протянула руку к ложке, но Мейна прижала её к груди.
— Не трогай.
— Ты не сможешь перейти, пока держишь её.
— Тогда не перейду.
— Останешься у Тарвы. Каждую ночь будешь слышать плач ребёнка и никогда не сможешь взять его на руки.
Мейна побледнела.
— Я смогу перейти реку.
— Один раз.
— И что?
— Войдёшь в дом. Нира увидит тебя такой, какой помнит, обрадуется и позовёт по имени.
Старуха слушала, не дыша.
— Потом ты попросишь подержать ребёнка. Она даст его тебе. Ты возьмёшь мальчика и впервые почувствуешь тепло.
Мейна закрыла глаза.
— А после?
— После начнёшь забирать его.
Старуха резко открыла глаза.
— Я никогда…
— Не по своей воле. Мёртвые не могут согреваться сами: они берут тепло у живых. Сначала понемногу. Потом всё больше.
Мейна посмотрела через реку.
В одном из домов Велина горел слабый свет. В окне появилась женщина с распущенными волосами. Она ходила по комнате, прижимая к груди младенца. Рядом неуклюже семенил высокий мужчина с пелёнкой в руках.
— Тевен держит её не той стороной, — пробормотала Мейна.
— Нира поправит.
— Она сама едва стоит.
— Утром придут соседки.
— Какие?
— Илвина мать уже приготовила отвар. Старая Хейна принесёт молоко. Тевен трижды уронит пелёнку, но ребёнка не уронит.
Мейна всхлипнула.
— Он хороший.
— Ты сама сказала.
— Но бесполезный.
— Это проходит быстрее, чем смерть.
Из старухи вырвался короткий смешок.
Он сразу превратился в рыдание.
Мейна опустила голову. Слёзы не текли по её щекам — вместо этого по поверхности Тарвы расходились маленькие круги.
Девушка ждала.
— Они забудут меня? — спросила Мейна.
— Не сразу.
— А потом?
— Потом будут помнить не всё.
— Что останется?
Девушка посмотрела на Велин.