Страница 46 из 56
Последним открылось имя Арена. Оно выглядело иначе: неровные стежки окружал сложный узор, тёмно-красная и зелёная нити переплетались в почти замкнутый круг.
Ниже проступало имя Альны. Она шагнула ближе. Имена действительно не стояли рядом — последняя буква её имени вытягивалась вверх тонкой линией и входила в узел вокруг имени Арена.
— Это было всегда? — спросила Альна.
— В ночь его рождения твоего имени не было, — ответила Савея.
— Когда появилось?
— Не знаю.
— На моём наречении?
— Рушник тогда лежал в сундуке.
— Но мог измениться?
Савея посмотрела на неё.
— Мог.
— Ты вчера об этом не сказала.
— Вчера я не думала, что ткань могла отозваться издали.
— Почему думаешь сейчас?
— Потому что вода пошла кругами, хотя Арен не произносил имя и рушник не касался Тарвы.
Альна снова посмотрела на собственные буквы. Имя казалось чужим: его не вышивала мать, оно не появилось на рушнике её семьи, никто не видел первого стежка. И всё же взрослые решили, что эта нить должна определить всю её жизнь.
— Почему вы назвали это свадьбой?
— Увидели два имени и выбрали самое простое объяснение.
— Ты знала, что оно неправильное?
— Подозревала.
Альна подняла глаза.
— И молчала?
— Я сказала взрослым, что это не похоже на свадебный знак.
— Но мне не сказала.
— Ты была ребёнком.
— Потом перестала.
Савея спокойно выдержала её взгляд.
— Да.
— И всё равно молчала.
— Да.
Ни оправданий, ни просьбы понять — только признание. От этого злость стала тяжелее.
Было бы проще, если бы Савея защищалась: тогда можно было бы спорить и обвинять. Но старуха не отступала от собственной вины и не пыталась разделить её с кем-то ещё.
— Почему? — спросила Альна.
— Потому что Арен был жив. Узел выглядел закрытым. Ваши семьи были довольны объяснением. Я решила не трогать то, что работает.
— Работает?
— Твоя нить входит в узор, которым его удерживали среди живых.
Альна посмотрела на Арена.
Он стоял напротив, бледный и молчаливый.
— В ночь его рождения я назвала его перед Тарвой раньше срока, — продолжила Савея. — Начала закреплять имя за живым берегом. Закончить узел сама не могла. Оставила последний стежок роду и реке.
— А потом появилось моё имя.
— Да.
— И ты решила, что оно удерживает его.
— Я увидела, что линия легла поверх незаконченного места. Что именно произошло, не знала.
— Кто первым решил, что имя удерживает его?
Повитуха помедлила.
— Его тётка. Когда мы развернули рушник для похорон, она сказала: «Теперь он останется». Не «они поженятся» и не «у них будет общий дом». Именно: останется.
Альна смотрела на узел.
— Почему моё имя?
— Не знаю.
— Почему не имя Велара? Его матери? Любого человека из рода?
— Не знаю.
— Ты всё время это говоришь.
— Потому что всё время спрашиваешь о том, чего никто не видел.
Альна сжала руки.
— Значит, вы построили вокруг нас целую жизнь, не понимая даже, что произошло.
— Не я строила.
— Но и не остановила.
Савея опустила взгляд.
— Не остановила.
Арен сделал шаг ближе.
— Альна…
— Не надо.
— Я не собирался защищать её.
— Тогда не защищай.
Он замолчал.
Альна увидела усталость в его лице и вспомнила, как ночью он держал жеребёнка, не зная, что когда-то его самого так же удерживали возле жизни. Злость не исчезла, но перестала быть простой.
Савея начала складывать рушник.
— Что теперь? — спросила Альна.
— У Тарвы ткань может показать больше.
— Почему не здесь?
— Здесь только вода, принесённая утром. Рушник создавался для обряда у реки.
Арен нахмурился.
— Ты сама сказала не касаться.
— И не будете касаться, пока я не пойму, как ведёт себя нить возле течения.
— А если она снова изменится?
— Тогда остановимся.
Альна могла отказаться и оставить всё как есть. Но её имя находилось не рядом с узлом — внутри.
— Пойдём, — сказала она.
Савея завернула ткань в белое полотно, накинула тёмную шаль и взяла чашу.
На улице стало теплее.
Солнце поднялось над лесом, туман рассеивался между домами. По дороге уже шли люди: кто-то нёс корзины, кто-то вёл корову, двое детей собирали щепки возле плетня.
Савея выбрала тропу за огородами, вдоль низкого оврага, где росла крапива и пахло влажной землёй.
Альна шла следом.
Арен держался рядом, но чуть позади.
Он молчал.
Она чувствовала присутствие Арена так же привычно, как всю жизнь: шаги, дыхание, тень, время от времени касавшуюся края её юбки. Если бы не последние дни, Альна могла бы идти так с закрытыми глазами.
— Ты жалеешь? — спросил он.
Она не сразу поняла.
— О чём?
— Что пошла к Савее.
— Ещё не дошли до реки.
— Это не ответ.
— Теперь решил спрашивать прямо?
— Пытаюсь.
Альна посмотрела на него.
— Жалею, что не спросила раньше.
— Почему не спросила?
— Потому что мне нравилось объяснение.
Арен отвёл взгляд.
— Мне тоже было удобно.
— Тебе?
— Не нужно было выбирать.
Это прозвучало честно. Вместе с болью пришло неожиданное облегчение: он не утверждал, что всегда мечтал о другой жизни или давно знал, что между ними нет любви. Они оба просто шли туда, куда их направили.
— А теперь? — спросила Альна.
— Теперь придётся решать самим.
— Не сегодня.
— Не сегодня.
За оврагом начиналась тропа к старому броду.
Тарва появилась между деревьями неожиданно: широкая, светлая под утренним солнцем. Ветер гнал по поверхности мелкие волны. Возле берега вода была прозрачной, дальше становилась тёмно-синей.
Альна остановилась.
Она много раз приходила сюда.
Стирала полотна, набирала воду, пускала венки на Купалу, сидела с Ареном на камнях, когда они были детьми.
Старую иву она тоже видела.
Огромное дерево на дальнем берегу, немного в стороне от брода. В Велине считали, что в него несколько раз попадала молния, хотя ствол оставался живым.
Раньше Альна не замечала ничего особенного. Теперь, зная, что под ветвями бывает Эйра, видела в иве саму границу. Не скрытую — просто прежде она не знала, куда смотреть.
Савея сняла обувь и вошла в воду.
— К иве? — спросил Арен.
— Да.
— Ты переходила здесь раньше?