Страница 45 из 56
Теперь оказалось, что река могла ничего подобного не решать.
— Савея уверена? — спросила Альна.
— Да.
— Вчера она говорила, что не знает, почему появилось моё имя.
— Она и сейчас не знает.
— Тогда в чём уверена?
— Что связь не обещает нам брак.
Альна сжала пальцы.
— Очень удобно.
— Что?
— Столько лет молчать, а потом за одно утро объявить, что все ошибались.
— Она говорила родным.
Альна резко повернулась.
— Кому?
— Велару. Твоим родителям. Моей тётке.
— Когда?
— Когда рушник достали для похорон моей матери.
— И никто не сказал нам.
— Нет.
Это не утешало. Лишь показывало, сколько взрослых согласились построить их жизнь на удобном объяснении.
— Все говорят, что моё имя появилось через семь лет после твоего рождения.
— Савея сказала иначе.
— Что именно?
— Через семь лет его увидели. Когда оно появилось, никто не знает. Рушник всё это время лежал сложенным.
Альна посмотрела в сторону дома.
Мать стояла у двери.
Не подходила, но видела всё.
— Что ещё нашла Савея?
— Незавершённый стежок.
— Тот самый, который она оставила в ночь твоего рождения?
— Да.
— Он всё ещё открыт?
— Сейчас — да. Савея говорит, раньше нить лежала иначе.
— Что изменилось?
— Не знает.
Альна коротко, без веселья рассмеялась.
— Зато ответов стало намного больше.
— Я предупреждал.
— Ты сказал, что всё объяснишь.
— Я объясняю то, что знаю.
Он не пытался уйти от разговора и не прятался за половиной правды. И всё же между ними оставалось слишком много невысказанного.
— Пойдём, — сказала Альна.
— Ты хочешь переодеться?
Она посмотрела на свою рубаху. Рукава были закатаны, на подоле оставались следы соломы, возле локтя темнело пятно крови.
— Савея видела меня хуже.
— Возьми платок. На улице холодно.
— Ты теперь следишь, чтобы я не простудилась?
— Я всегда следил.
Ответ прозвучал привычно, как мог прозвучать неделю назад, и от этого стало ещё больнее.
Альна взяла платок со столба у крыльца и накинула на плечи.
Мать всё ещё стояла у двери.
— Я к Савее, — сказала Альна.
Взгляд матери скользнул к Арену.
— Вернёшься к обеду?
— Не знаю.
— Тогда оставлю еду в печи.
Она не задала ни одного вопроса. Это оказалось хуже расспросов.
Они вышли за ворота.
Шли рядом, но не слишком близко.
Дорога к дому Савеи проходила через половину Велина. Утро уже набирало силу. Во дворах кормили птицу, выносили воду, открывали ставни. Возле конюшен двое мальчишек таскали свежую солому и спорили, кто первым увидел новорождённого жеребёнка.
К полудню весь Велин узнает, что роды прошли тяжело и Арен успел вовремя. Никто не скажет, что прийти он должен был раньше и что до этого ходил к Эйре.
Люди видели последнюю часть события и принимали её за целую историю.
У дома Ниры было открыто окно.
Она стояла возле стола и держала деревянную ложку с тремя зарубками. Рин сидел на лавке и тянулся к ней обеими руками.
Нира заметила Арена и кивнула.
На её лице ещё оставалась усталость после похорон, но исчезло напряжение, с которым она ходила последние дни.
— Ты вернул ложку? — спросила Альна.
— Да.
— Где нашёл?
— У старой ивы.
— На дальнем берегу?
— Да.
Он не добавил ничего, но и не соврал. Альна не знала, радоваться этому или злиться, что теперь приходится отмечать каждую недосказанность.
Они пошли дальше.
Возле родового холма дорога стала тише. Дома стояли реже, между ними начинались огороды и пустые участки. Над высокой травой ещё держался туман. Камни на склоне почти скрывались в нём.
Где-то там лежали два неназванных брата Арена: первый прожил три ночи, второй — меньше дня. Он рассказал о них коротко, почти без подробностей.
Альна посмотрела на холм.
— Ты пойдёшь к их камням?
— Не знаю, где они.
— Велар знает.
— Знает.
— Спросишь?
Арен задержал взгляд на высокой траве.
— Потом.
Альна кивнула. Она понимала это «потом»: иногда человек узнавал слишком много и уже не мог принять ещё одну вещь, даже важную.
Дом Савеи появился за поворотом.
Низкая крыша почти сливалась с краем леса. На плетне висели перевёрнутые чаши, у крыльца лежал плоский камень с вырезанной волной.
Дверь была закрыта.
Арен постучал.
— Входите, — донеслось изнутри.
Савея стояла у стола.
Рушник лежал перед ней, снова свёрнутый и перевязанный красной тесьмой. Рядом находилась чашка с водой.
Альна сразу заметила два высохших круга на деревянной столешнице.
Повитуха посмотрела на неё.
— Пришла.
— Ты звала.
— Звала.
— Вчера могла рассказать всё сразу.
— Вчера у меня не было рушника.
— Но ты знала про узел.
— Знала, что оставила его. Не знала, каким он стал.
Альна сняла платок и положила на лавку.
— Разворачивай.
Савея не торопилась.
Посмотрела сначала на Альну, затем на Арена.
— Не касаетесь ткани, пока не скажу.
— Почему?
— Утром вода отозвалась двумя кругами. Даже без произнесённого имени.
— Это опасно?
— Не знаю.
Альна выдохнула через нос.
— Это слово сегодня особенно часто звучит.
— Потому что правды у нас меньше, чем хотелось бы.
Савея развязала тесьму.
Пальцы двигались медленно. Красная лента скользнула по столу и легла между чашкой и ножом.
Альна знала этот рушник — и одновременно не знала совсем.
Она видела его однажды, в детстве, на похоронах матери Арена. Вокруг было много женщин, свечей и белой ткани. Кто-то развернул длинное полотно и вскрикнул, заметив второе имя. Потом Альну подвели ближе, взрослые улыбались сквозь слёзы и говорили, что Тарва сделала выбор. Она помнила тёмные буквы и руку матери на своём плече.
Теперь ткань казалась старше и тяжелее.
По краям шли вышитые волны и листья. Между ними тянулись имена рода Арена. Некоторые стёрлись почти полностью. Другие оставались ясными, хотя принадлежали людям, умершим задолго до их рождения.
Савея разворачивала слой за слоем.
Появилось имя Велара.
Рядом — имя его жены.
Арен задержал взгляд на буквах матери, но ничего не сказал.