Страница 44 из 56
Глава 9: То, что держит
Глава девятая
То, что держит
Жеребёнок всё-таки поднялся — не сразу.
Долго лежал в соломе, вытянув передние ноги и прижав мокрую морду к боку матери. Потом завозился, сердито фыркнул и толкнулся носом в её живот, будто уже забыл, что совсем недавно не мог сделать первый вдох.
Передние ноги выпрямились, задние разъехались. Жеребёнок качнулся, но кобыла подтолкнула его мордой под бок.
Он устоял всего несколько мгновений и снова тяжело опустился в солому.
— Упрямый, — сказала мать Альны.
Она стояла у входа с миской горячей каши. За ночь успела убрать волосы под платок и сменить рубаху, но лицо оставалось сонным. На щеке сохранился след от подушки.
— Жить хочет, — ответила Альна.
— По-моему, это одно и то же.
Мать поставила миску на перевёрнутое ведро.
В хлеву пахло тёплой шерстью, кровью и влажной соломой. Сквозь щели между досками проникал утренний свет; в нём кружилась пыль, оседая на спине кобылы и длинных, ещё мокрых ногах жеребёнка.
Альна сидела у стены, прислонившись затылком к прохладным доскам, и почти не чувствовала рук. Пальцы ещё помнили натяжение верёвки, горячий бок кобылы и тяжёлое скользкое тело жеребёнка. Стоило закрыть глаза, возвращалось мгновение тишины, когда он лежал в соломе и не дышал, — а потом первый хриплый вдох.
— Поешь, — сказала мать.
— Не хочу.
— Тогда хотя бы сделай вид. Я скажу отцу, что накормила тебя.
— Зачем врать?
— Чтобы он не ходил за мной по двору и не спрашивал каждые пять минут, ела ли ты.
Альна взяла ложку.
Каша была слишком горячей и густой. Она съела несколько ложек, почти не чувствуя вкуса.
Мать наблюдала за жеребёнком.
— Арен хорошо сработал.
Альна не ответила.
— Если бы он пришёл позже…
— Но он пришёл.
— Пришёл.
Мать поправила край её рукава. На ткани засохла тёмная полоса крови.
— Вы поругались?
— Нет.
— Поэтому ты сидишь с таким лицом?
— Я не знаю, с каким лицом полагается сидеть после бессонной ночи.
— С усталым.
— Значит, всё правильно.
Мать вздохнула.
Она редко спрашивала прямо. Обычно начинала с еды, погоды или чужой кобылы, а потом постепенно подбиралась к тому, что её действительно тревожило.
Сегодня Альна не хотела помогать.
— Он опять ходил к реке? — спросила мать.
Ложка замерла возле миски.
— Откуда ты знаешь?
— Мокрые сапоги. Запах тины. И лицо человека, который пришёл откуда-то совсем не из соседнего двора.
— Он переходил старый брод.
— Один?
Альна вспомнила имя.
Эйра.
Короткое и незнакомое. Оно не походило на велинские. Такое имя легко представить в шелесте камышей или среди воды, когда кто-то зовёт с другого берега.
— Не совсем.
Мать ждала продолжения.
Альна поставила миску.
— Я пойду умоюсь.
— А каша?
— Расскажи отцу, что я ела.
Мать посмотрела на почти полную миску.
— Придётся сильно преувеличить.
Альна поднялась.
Ноги затекли, спина ныла. За ночь Альна устала сильнее, чем после целого дня на сенокосе, но лечь означало снова услышать спокойное признание Арена: «Не перестану».
Он будет ходить к Эйре не по воле семей, не из-за старого рушника и не потому, что его заставили. Потому что хочет. Эта правда ранила сильнее прежней лжи.
Во дворе было прохладно.
Возле колодца лежала длинная тень от крыши. В траве блестела роса, на плетне сушились вымытые полотна. Из соседнего двора доносилось сонное мычание коровы.
Альна зачерпнула воду.
Холод обжёг ладони.
Она умылась, пытаясь стереть с лица грязь и усталость. Потом распустила косу и начала собирать волосы заново. Пальцы двигались медленно, несколько раз путались в прядях.
За воротами послышались шаги. Альна узнала их раньше, чем увидела Арена — не по особенному звуку, а потому, что в последние дни слишком часто ждала его появления.
Он остановился у открытых ворот и выглядел не лучше, чем ночью.
Кожа побледнела, под глазами легли тени. Волосы ещё не высохли после реки, на куртке темнели мокрые пятна. Он стоял ровно, но усталость была заметна в каждом движении.
— Ты снова был у Тарвы, — сказала Альна.
— Был.
По крайней мере, теперь не лгал.
Она поставила ведро.
— Зачем пришёл?
— Савея хочет тебя видеть.
— Она уже видела меня вчера.
— Теперь у неё рушник.
Альна замерла. Во дворе продолжала кудахтать курица, из хлева донёсся тихий зов кобылы, за соседним плетнём кто-то вытряхивал половик. Но все звуки отдалились, оставив одно слово: рушник.
— Ты принёс его?
— Да.
— Где он?
— У Савеи.
— Ты оставил семейный рушник у неё?
— Она не отдала.
— Почему?
Арен посмотрел на неё.
— Узел оказался не таким, как все думали.
Холодная вода стекала с рук по запястьям.
— Какой узел?
— Возле моего имени.
— Объясни нормально.
— Твоё имя не стоит рядом с моим. Оно входит в узор, которым Савея пыталась удержать меня после рождения.
Слова были понятными, но смысл ускользал.
— Удержать где?
— Среди живых.
Он сказал это тихо, не пытаясь смягчить.
— Савея назвала меня в первую ночь. До обычного обряда. Поэтому Тарва отвечает на моё имя дважды.
— Это она поняла по рушнику?
— По воде. У неё в чаше появились два круга, хотя я ничего не произносил.
— И что произошло?
— Ничего.
Альна прищурилась.
— Точно?
— Только круги.
Он выдержал её взгляд.
— Савея запретила дальше трогать ткань без тебя.
— Почему без меня?
— Потому что твоя нить входит в узел.
— Моя нить.
Слова прозвучали странно, будто речь шла не о стежке на старой ткани, а о чём-то, существующем внутри неё.
— Она сказала, это не свадебный знак, — добавил Арен.
Альна отвернулась.
Вода в ведре ещё двигалась. На поверхности отражался кусок неба, разрезанный тенью колодезного журавля.
Всю жизнь ей говорили, что два имени означают одно. Сначала Альна не понимала, потом привыкла и начала ждать.
В шестнадцать лет соседка впервые назвала её будущей женой Арена. Альна весь вечер делала вид, что сердится, а ночью долго не могла уснуть от счастья. Со временем счастье стало тише и превратилось в уверенность: рано или поздно Арен будет рядом, потому что так решила Тарва.